08.03.2010
Центр Консервативных Исследований предлагает вниманию читателей портала Консерватизм.org классический текст современного американского стратега-геополитика и дипломата Стивена Манна, посвященный новым подходам в международных отношениях (на русском языке публикуется впервые).
Сейчас осуществляется революция, которая может изменить стратегическое мышление. Горько-сладкая правда состоит в том, что эта революция имеет мало общего с "новым мировым порядком", установленным после окончания Холодной войны и успешной операции "Буря в пустыне". Настоящая революция происходит в науке, и ее влияние может изменить как характер войны, так и эталоны стратегического мышления. Наше внимание пока еще заострено на краткосрочной международной реорганизации. Будучи захваченными этим переходным моментом, мы упускаем эпохальное.
Научные достижения толкают нас за пределы ньютоновских концепций в экзотическую теорию хаоса и самоорганизованую критичность. Эти новые направления научных изысканий возникли лишь в течение последних 30 лет. Говоря в двух словах, они утверждают, что структура и стабильность находятся внутри самой видимой беспорядочности и нелинейных процессах. С тех пор, как научные революции в прошлом изменили сущность конфликта, для американских стратегов будет жизненно важным понимать происходящие изменения. С одной стороны это важно с технологической точки зрения: новые принципы производят новые виды вооружений как, например, квантовая теория и теория относительности сопровождали появление ядерного оружия.
Вторая, и более фундаментальная причина необходимости понимания изменений в науке состоит в том, что наше восприятие реальности основывается на научных парадигмах. Мир зачастую представляется нам как место, полное противоречий и беспорядка и мы ищем такие рамки, которые наполнят его смыслом. Эти рамки были полностью установлены физическими науками, подобно тому, как в 18 веке бытовало мнение, что движение небесных тел подобно работе огромного часового механизма. Научные достижения, кроме того, показывают нам новые пути понимания окружающей среды и могут подразумевать инновации по решению политических дилемм. Несмотря на желание стратегического сообщества ухватиться за технологические преимущества, которые можно извлечь из изменений, вполне возможно адаптировать эти достижения для стратегического мышления. Эта статья лишь поверхностно касается технических преимуществ, вместо этого акцентируя внимание на концептуальных аспектах.
Неприятие стратегическим сообществом новых парадигм является данью власти нынешних установок. Специфическая парадигма, которая проникла в современное Западное сознание, лучше всего описана в ньютоновском мировоззрении. Она детерминистская, линейная, связана с взаимодействием объектов и сил, и ориентирована на последовательные изменения. Эта единственная точка зрения на мир повлияла на все сферы человеческой деятельности. Один комментатор очень четко подметил: "другие науки поддерживают механицистское... видение классической физики как четкое описание реальности и моделируют свои теории в соответствии с нею. Всякий раз, когда психологи, социологи или экономисты хотят приблизиться к научности, они естественно обращаются к базовой концепции ньютоновской физики".Как одна из социальных наук, военная наука сталкивается с такими же предпосылками. Будет вполне верным сказать, что эта специфическая дисциплина механики - наука движения и действия сил и тел - захватила наше воображение.
Почему же механицистское мировоззрение настолько сильно блокирует стратегическое мышление? Часть ответа мы найдем в том факте, что военная и политическая науки напрямую развивались как науки 18 и 19 столетий, в соответствии с ростом значения классической физики и математики. Эйнштейн описывает этот дух эпохи так: "великие достижения механики во всех отраслях, ее потрясающий успех в развитии астрономии, применение ее идей к совершенно иным проблемам, нематематическим по своей сути, все это способствовало становлению убеждения в то, что возможно описать все природные феномены в терминах обычных сил между не допускающими каких-либо изменений объектами".
Кроме того, имеются и более реальные причины. Попросту говоря, бой - это механика. Ни для кого не будет удивлением то, что военная стратегия загнана в механицистские рамки. С тех пор как национальная стратегия часто заимствует метафоры сражения - мирная "агрессия", Холодная "война", кампания по строительству государства-нации - опять же, не удивительно, что национальная стратегия отражает это же предубеждение. Политика - это продолжение войны лингвистическими средствами.
Второй причиной столь длительного влияния механики является ее доступность. В предыдущем столетии физика (включая ее подраздел механику) и химия сделали большие шаги по сравнению с другими областями науки. Биология находилась в младенческом состоянии до конца 19 века, а открытия, представляющие теорию относительности Эйнштейна еще были в будущем. Ньютоновская механика, наоборот, прочно утвердилась в конце 17 века.
Наконец, это механицистское мировоззрение было обнадеживающим, так как утверждало, что в мире происходят поочередные изменения. Это давало надежду стратегам на то, что череда событий может быть предугадана, если будут открыты основополагающие принципы и будут известны те варианты, которые могут быть применимы. Поэтому не будет сюрпризом тот факт, что современные военные теоретики прочно и подсознательно следовали механицистской парадигме. На уровне военной стратегии, принимая во внимание Клаузевица, язык книги "О войне" разбивает механицистские основы: трение, массу, центры гравитации и т.д. Или взять Жомини, который потряс основы геометрии поля боя. Или, возьмем современный пример и рассмотрим выдержку из инструкции Пентагона по планированию национальной безопасности: "Окончание Холодной войны может быть описано как монументальный сдвиг тектонических плит, высвобождающий основные силы, которые безвозвратно перестраивают стратегический ландшафт".
С тех пор как это механицистское мировоззрение получило распространение, оно никогда не ослабляло своей хватки. В результате получается застой, связанный с неопределенностью основ наших многих стратегических дилемм. Консерватизм, внутренне присущий истэблишменту национальной безопасности, комбинируется с пониманием необходимости внимательности к основным вопросам войны и мира и унылыми теоретическими новшествами. Революция в стратегии, основанная на механицистском устройстве реальности, имеет твердо фиксированное положение, а провокационные доктрины последнего столетия стали ее ограничивающими догмами.
Но в действительности ли это является проблемой? Конвенциональные войны по общему признанию были во многом утверждены Клаузевицем, Лидделом Гартом и другими людьми этого рода. Так называемая революция в военном деле до 1945 г. была представлена лишь в изменениях механического преимущества. Моторизованная война, например, увеличивала варианты выбора цели для атакующих войск, но все еще подлежала анализу в стиле Клаузевица. ВВС сместили сражение к настоящему третьему измерению, но не устранили саму парадигму. Также повышение разрушительности и точности оружия сохранили классические рамки толкования войны. На национальном стратегическом уровне мы находим их применимыми для определения стратегического "баланса" между Востоком и Западом, а также сохранения и реформирования альянсов, которые имеют аналоги в механицистских рядовых построениях прошлых столетий.
Но из этого мы можем извлечь лишь неприятный комфорт: так как мир становится более сложным, традиционные теории менее способны на объяснения. Разрыв между теорией и реальностью существует на уровнях и национальной и военной стратегии. В военном отношении, количество вооружений и разновидности войн, разработанные в прошлый век, недостаточно подходили к классической стратегии. Новые вооружения разработать относительно легко, но трудно внедрить в рамки доктрины. Биологическое и ядерное оружие являются двумя такими примерами. Конечно, и сам процесс сражения беспорядочен. В армейской доктрине сейчас открыто говорится: "Боевые действия высокой и средней интенсивности хаотичны, интенсивны и очень разрушительны... Операции в основном будут иметь линейный характер".
В основной иерархии растущая сложность международных отношений урезает комфортные допущения классической стратегии. Можем ли мы наверняка описать во всей полноте и разнообразии наше международное окружение в традиционных терминах баланса силы, полярности или сдвига тектонических плит? Механицистское мировоззрение хорошо, но оно недостаточно хорошо. Ежедневные заголовки газетных статей неприятно напоминают насколько сверхупрощенными являются эти модели.
Не только классическое стратегическое мышление пытается описать конфликт в линейных, причинно-следственных терминах, оно вынуждает нас упростить сложные ситуации к нескольким основным вариантам. По традиции мы рассматриваем стратегическую мысль как взаимодействие ограниченного количества факторов, в основном военных, экономических и политических. Более удовлетворительные дискуссии расширены до факторов окружающей среды, технологического развития и социального давления. Но даже этот список пока еще не может отразить всю сложность международных дел: где место религии и идеологии, к чему отнести негосударственных акторов, таких как террористические движения, где наднациональные акторы в лице глобальных корпораций, и какую роль играют эти лица и организации? Кроме того, так как растут глобальные коммуникации, прогрессирует экономическая взаимозависимость и распространяется демократия, количество политического влияния экспоненциально возрастает. К комплексности добавляется ускоряющийся темп принятия решений. Мы приближаемся к честному пониманию международного окружения и должны признать, что оно нелинейно и, к сожалению, интерактивно. Это сильно затрудняет анализ: "нелинейность означает, что акт игры ведет к изменению правил".
Наш ежедневный опыт в качестве политиков оценивает это растущее понимание. Мы каждый день несемся сломя голову наперекор напоминаниям о несовершенстве и произвольности. Классическое мировоззрение называет это "трением" и уводит в сторону в качестве запутанности хорошо продуманных планов политиков. С другой стороны, становится ясным, что "трение" - это основное определение, а не придаток государственных дел. Чтобы сохранить наши стратегические парадигмы в рабочем состоянии, мы научились игнорировать такое положение. Жизнь все еще слишком сложна, чтобы описать или объяснить ее взаимодействием нескольких простых переменных.
Нам необходимо изменить метод, который мы используем для осмысления стратегии. Это не очень приятная задача. Стратегическое мышление прошедших столетий не предоставляет достаточно пространства для инноваций. Как мы продемонстрировали, наши стратегические рамки базируются на механицистских предположениях классической физики. Если мы начнем с других предположений, инкорпорируя другие научные парадигмы, мы сможем увидеть появление более продуктивных стратегических принципов. Сдвиг рамок не является панацеей - война и дипломатия остаются востребованными и опасными, как и ранее - но если мы хотим вырваться из текущей аналитической стагнации, мы должны признать предположения, которые пронизывают нашу стратегическую культуру и открывают нам новые рамки.
Дисциплина хаоса
Новая наука о хаосе, лежащая в тревожной границе между физикой и математикой, определяется четкими ключевыми принципами:
- Теория хаоса прилагается к динамическим системам - системам с очень большим количеством подвижных компонентов;
- внутри этих систем существует непериодический порядок, по внешнему виду беспорядочная совокупность данных может поддаваться упорядочиванию в разовые модели;
- подобные "хаотические" системы показывают тонкую зависимость от начальных условий; небольшие изменения каких-либо условий на входе приведут к дивергентным диспропорциям на выходе.
- тот факт, что существует порядок, подразумевает, что модели могут быть рассчитаны как минимум для более слабых хаотических систем.
Вращение Земли вокруг Солнца не является хаотичным. Небольшое изменение в орбитальной скорости может лишь чуть-чуть изменить путь вращения. Наоборот, столб дыма, уходящий в атмосферу хаотичен по своей природе. Какое-то время он идет ровно вверх, а затем резко разбивается в турбулентную массу завитушек, изгибов и зигзагов. Кажется, что эти петли не следуют какому-то определенному порядку, однако при прослеживании, математическое моделирование обнаруживает регулярные модели. Небольшое изменение скорости потока дыма сформирует совершенно другую группировку завитушек и потоков - однако и второй поток дыма приведет к математически регулярным моделям.
"Хаос" - это не совсем удачное выражение для такой дисциплины. Слово вызывает ассоциации с бесформенностью и чистой случайностью, которые осложняют концептуальную задачу. "Нелинейная динамика" менее перегруженный и более описательный термин, но хаос это широко употребляемый научный ярлык, так что мы будем применять именно это слово.
Парадигма хаоса не противоречит классической парадигме. В действительности, теория хаоса происходит их классической физики и математики, но она превосходит их. Классический подход описывает линейное поведение отдельных объектов; теория хаоса описывает статистические тенденции очень многих взаимодействующих объектов.
Как эта наука может быть применима для стратега? Как минимум ее применение может осуществляться на двух уровнях. На материальном уровне технологические инновации, которые эксплуатируют теорию хаоса, изменят основы войны. На теоретическом уровне, она предлагает новые основы стратегического мышления.
В терминах промышленности, теория хаоса окажет эффекты, которые посредством изменения нынешнего применения технологии, изменят методы ведения военных дел, также как и через развитие новых типов вооружений. Информационная теория, разведка и военные технологии, основанные на этих науках, будут трансформированы. Один исследователь утверждает, что хаотическое непостоянство "является слишком особенным, что делает возможным понимание". В конце концов, робототехника сделает большие шаги, и теория хаоса сможет помочь нам продвинуться в разработке боевых роботов. Список для применения не имеет ограничений: распространение эпидемий, метеорология, аэронавтика и криптология - одни из тех, которые сразу приходят на ум. Ядерная бомбардировка может стать более точной, придавая теории хаоса возможность моделировать нестабильную турбулентность. Постядерная экология также является темой, весьма хорошо адаптируемой к нелинейному анализу, и будущие разговоры о ядерной зиме будут заключать в себе принципы хаоса. Криптология является особым случаем танталовых мук, а теория хаоса дает возможность узнать, что то, во что мы верили как в случайное, не всегда может быть чисто случайным.
Отступая от темы технологии, теория хаоса имеет определенно другое применение для поля боя. Исследователи на протяжении десятилетий бессмысленно наблюдали на многие факторы, которые заключают в себе хаос сражения. Один аналитик - Трэвор Дюпой, разработал гигантскую математическую модель, которая пыталась проанализировать сражение через взаимодействие множества переменных. Эта Кванторная Модель Анализа Решения направлена на сравнение "относительной боевой эффективности двух противоборствующих сил во время исторического сражения, с помощью определения влияние переменных окружающей и операционной среды на боевую мощь двух оппонентов". Кроме того, что Дюпой фокусировался на исторической модели, он подразумевал, что ее можно просчитать. Если это так, то такие применения просто мучительны: командиры могут подсчитать свои шансы на успех в сражении и систематически идентифицировать слабые места. Уходя от проблемы субъективности, базовая ошибка в этой модели состоит в том, что она линейна, когда сам процесс сражения явно нелинейный и иррегулярный. Теория хаоса однозначно вполне способна привести концепцию Дюпоя к амбициозному финалу.
На теоретическом уровне мы видим устрашающее количество докторов наук, пытающихся понять модели войн в истории. В 1972 г. Дж. Дэвид Сингер и его окружение провозгласили о том, что выявили регулярность в скачках глобального насилия на протяжении 150-летнего периода - "Выясняется довольно точная периодичность с доминантой высшей точки примерно в 20 лет" - так же как и пик начала войн приходится на март и апрель.Целью исследования Сингера было использовать периодичность как ключ к факторам, которые приводят к росту насилия. Другие авторы соединили модели конфликта с "длинными циклами мирового лидерства" (Модельски), моделями стабильности полюсов (Уолтс) и с волнами циклов экономического благоденствия и упадка Кондратьева (различные авторы). Как и с моделью Дюпоя, теория хаоса может послужить инструментом, который трансформирует эти субъективные дела от кабинетных игр в предсказывающие модели. Исследователи хаоса уже нашли неожиданные паттерны в несравнимых социальных феноменах, таких как уровень цены на хлопок и распределение национального дохода США. Этот признак универсальности - принцип, что различные нелинейные системы имеют внутренне идентичные структуры, является также и принципом теории хаоса.
Также остается немало исследований, которые нужно произвести в отношении применения теории хаоса к операционному и тактическому анализу. С одной стороны, процесс сражения повсеместно известен как неупорядоченное явление и поэтому поддается нелинейному анализу. С другой стороны, в боевых действиях принимает участие ограниченное количество действующих лиц, как мы их определяем это, в основном, одна сила против другой; следовательно, уровень театра военных действий, вероятно, выпадает из теории хаоса, которая описывает поведение большого количества акторов. Кроме того, командиры прилагают большие усилия для того, чтобы заставить вооруженные силы действовать и взаимодействовать в линейном, механицистском и поочередном порядке. Такие изобретения как иерархия званий, воинская дисциплина, структура подразделений, военные традиции и структурированный порядок операций служат для обеспечения регламента и устранения беспорядочного поведения. Это в дальнейшем ограничивает динамизм систем и подразумевает, что теория хаоса может иметь лишь ограниченное применение на уровне военной стратегии. В действительности же является ли сражение хаотичным или нет? На этот вопрос можно дать два полноценных ответа. Один состоит в том, что процесс боя рассматривается как исключительно хаотичный, но модерируемый организованной системой с различными степенями успешности, как было уже указано ранее. Вторая возможность состоит в рассмотрении процесса боя как исключительно линейного и нехаотичного, и утверждает, что беспорядочным является индивидуальное восприятие боя. В любом случае, эти вопросы приведут к новым исследованиям.
Критический порог
Настоящая ценность теории хаоса находится на высшем уровне - в сфере национальной стратегии. Хаос может изменить метод, с помощью которого мы рассматриваем весь спектр человеческих взаимодействий, и в котором война занимает лишь особую часть. Международная среда является превосходным примером хаотической системы. Интригующее место теории хаоса - "самоорганизованная критичность" - превосходно соответствует ей в качестве анализа. Бэк и Чен дали следующее определение самоорганизованной критичности: "Большие интерактивные системы постоянно путем организации доводят себя до критического состояния, в котором небольшое событие может запустить цепную реакцию, которая может привести к катастрофе... Несмотря на это, композитные системы производят больше небольших событий, чем катастроф, а цепные реакции всех размеров являются интегральной частью динамики... Кроме того, композитные системы никогда не достигают равновесия, но наоборот, эволюционируют от одного метасостояния (т.е. временного состояния) к следующему".
В IBM исследуют эту теорию применяя песочные кучи: песчинки складывают одна к одной до тех пор, пока в результате критического состояния последняя не создаст лавину. После такого катастрофического перераспределения система становится относительно стабильной до тех пор, пока не происходит следующая перегруппировка.
Интересно, что в политической науке существует ряд метафор, которые намекают на критичность. Представление международного кризиса в качестве "пороховой бочки" является наиболее распространенным. Нужно отдать должное, с одной стороны эта метафора довольно точна: распространение огня в лесу является четким примером хаотической системы и моделировалось Баком, Ченом и Тангом. Как бы то ни было, идея пороховой бочки - как взрывоопасного объекта, ожидающего поднесения спички - кратко передает динамическую природу международных отношений. Новейшей метафорой является концепция "спелости", как ее называет Хаас и др. Эта точка зрения на международные переговоры состоит в том, что некоторые диспуты неразрешимы по ряду причин до тех пор, пока не пройдет определенное время и они не "поспеют". Следовательно, ключ к успешным переговорам лежит в определении и эксплуатации этого критического состояния.
Есть ли рамки, в которых может быть лучше описано переустройство миропорядка, чем самоорганизованная критичность? Метафора "тектонических плит", базирующаяся на классическом подходе неверна. Она заявляет о первоначальной стабильности, разрушенной из-за перестройки некоторых основных сил. Вся сложность ситуации в воображении читателя улетучивается. В последние годы СССР представлял похожий случай для исследования. Классические рамки принуждали нас мыслить в простых терминах борьбы за власть: ельцинские популисты, горбачевские реформаторы и консерваторы. Классический подход имеет уклон к стабильности и статус кво, тогда как только при относительно спокойных условиях классические стратегические и дипломатические принципы остаются рабочими. Поэтому мы и увидели повторяющиеся угрозы "советского хаоса" со стороны пугливых дипломатов и осторожных политиков. Согласно традиционной точке зрения распад СССР был началом приближения катастрофы, из-за чего нужно было обеспечить сплоченность и сильный центр. Самоорганизованная критичность, наоборот, показывает нам огромное разнообразие акторов в критическом состоянии, которое неизбежно будет прогрессировать в сторону временной стабильности после катастрофического переустройства. Здесь нет необходимости в стабильности в отношении применения модели: критическая точка зрения на "советский хаос" является частью объяснимого процесса. Критичность приветствует подъем республик и падение союзного правительства как предусловие нового, продуктивного и метастабильного плана.
На международной арене традиционная модель приводит нас к переоценке нашего влияния на события и обесценивает все возможности, но основные игроки продолжают иметь решающее влияние на события. Парадигмы хаоса и критичности, наоборот освещают диспропорционные эффекты, которые могут спровоцировать небольшие акторы. Немецкий физик Герд Айленбергер отмечает:
"Cамые мизерные отклонения в начале движения могут привести к огромным различиям позднее - другими словами, крохотные причины могут вызвать непропорциональный эффект спустя определенный интервал времени. Безусловно, нам известно из повседневной жизни, что это иногда случается; исследование динамических систем, которые нам демонстрируют это, типичны для естественного процесса".
Далее теория хаоса показывает, что эти отклонения являются самоорганизующимися; что они производятся самой динамической системой. Даже при отсутствии внешних потрясений успешная комплексная система включает в себя факторы, которые толкают систему за пределы стабильности, в турбулентность и переформатирование.
Сейчас возникают волнующие вопросы: является ли теория хаоса лишь соответствующей метафорой для описания этих взаимодействий или эти взаимодействия в действительности следуют скрытым законам хаоса? Эта метафизическая головоломка находится за гранью области этой ограниченной статьи; но интуиция, разум интеллекта подразумевают, что второе толкования является верным.
Родоначальники концепции, конечно же, предвидели применение в вопросах безопасности: "во всей истории, войны и мирное взаимодействие могут оставить весь мир в критическом состоянии, в котором конфликты и социальные волнения расползаются подобно лавинам". Вспомним пример, рассматриваемый ранее: конец Холодной войны сравнивался со сдвигом тектонических плит. Какие рамки устанавливают более четкий базис для стратегии? Механицистские рамки выглядят так, будто говорится, что плиты в данный момент сдвинулись и мы пребываем в неопределенном периоде стабильности, в котором мы можем однозначно перестроить новый мировой порядок. Критичность описывает динамический процесс, сомнительно стабильный, который даже сейчас связан со строительством, которое относится к следующему периоду катастрофического переустройства.
Метафизическая точка зрения слишком произвольна и упрощенна для международных дел. Мы должны начать с точки, которая начинается с беспорядка, переустройства, является свойственной и неотвратимой для комплексных интерактивных систем. Мир обречен быть хаотичным, потому что многообразие акторов человеческой политики в динамической системе в большей степени имеют разные цели и ценности.
Механицистская парадигма поощряет нас искать причины главных изменений во внешних факторах. Она постулирует базовую инерцию, заложенную в системе до тех пор, пока не начнет действовать какая-то сила извне. Критичность, наоборот, является самоорганизующей. Система работает в сторону главного изменения как результат небольших, в основном игнорируемых событий. Первая Мировая война представляет известный пример самоорганизующей критичности. Убийство эрцгерцога в неприметном балканском городишке инициировала мировую катастрофу, приведшую к гибели 15 миллионов человек и эффект от которой чувствуется и по сей день.
Ливан может являться примером постоянной критичности. Его местонахождение в центре конфликта народов на протяжении столетий, его вымученная география, ожесточенные этнические, религиозные и клановые антагонизмы дают немного надежд на стабильность и предикабельность. Работая в классических стратегических рамках США ввязались в стычку в 1982 г. перебросив туда морских пехотинцев для создания баланса в этой ситуации и разделения оппозиционных сил. Как заметил командующий морпехами: "Мы ходили по лезвию бритвы". Исходное предположение состояло в том, что США могли бы быть нейтральной, стабилизирующей силой. Система в критичности, тем не менее, не предполагает нейтральной почвы и не оставляет надежд на перманентную стабильность. Единожды попав в нее, ты находишься в ней, как мы поняли после катастрофы, в которой 241 морпех погибли от взрыва бомбы террористов.
Переформатируя стратегическое мышление
Среди беспорядка мы не лишены стратегии. Теория критичности не ограничивает стратегов, а выдает им такие основы, которые помогают им объяснить фасцинирующий мировой беспорядок. Как только мы начнем четкое описание того, что нас окружает, мы попадем в позицию, в которой можно создавать стратегии, продвигающие наши интересы. Для создания таких стратегий мы должны начать с определения факторов, которые формируют критичность. Вот ряд возможностей:
Изначальная форма системы
Лежащая в основе структура системы
Единство акторов
Энергия конфликта индивидуальных акторов
Рассмотрим эти факторы по порядку:
Изначальная форма, которая является контурами системы с самого начала, влияет на дальнейшее развитие системы: посткатастрофический результат закладывает основу для последующих действий. В нашей песочной куче наклоны и бугры после схода лавины влияют на формирование нового конуса. В международных отношениях изменение границ после Второй мировой войны не могут повлиять на формирование последующего курса событий.
Опять же, в песочных терминах песчинки падают на поверхность, циркулярную плоскость: это лежащая в основе структура. Эта базовая структура или матрица, помогает определить формирование песочной кучи. В международном отношении, лежащая в основе структура может являться факторами, которые представляют окружающую среду и географию. Близость Кувейта к Ираку является фундаментальным фактом, который формирует всю последующую политику в этом регионе. Поставка воды является примером лежащего в основе фактора окружающей среды.
Единство определяет уровень, с которого начинается переустройство. Влажный песок имеет иную динамику, чем сухой. То же верно и в отношении идеологических или этнических гомогенных систем, которые имеют отличную динамику от мультиэтнических или имеющих несколько идеологий обществ. На военном уровне, сдерживание и контроль над распространением вооружений служит укреплению единства между государствами. Укрепление единства не препятствует критичности; это лишь значит, что прогрессия критичности замедлена.Неэффективные договоренности создают ложное единство - иллюзию, что переустройство находится под эффективным управлением.
Лига Наций заключила договор по поддержке глобальной коллективной безопасности (1920), пакт Келлога-Бриана, направленный на отказ от ведения войны (1928), Ялтинская конференция по обустройству международного порядка после Второй мировой войны (1945) и подобная бредовая дипломатия являются случаями ложного единства.
В итоге, каждый актор в политически критических системах производит энергию конфликта, активную силу, которая провоцирует смену статус кво, участвуя, таким образом, в создании критического состояния. В нашей международной системе, эта энергия проистекает от мотиваций, ценностей и возможностей специфических акторов, будь это правительства, политические и религиозные организации, или частные лица. Эти акторы стремятся изменить статус кво мирными или насильственными методами, и любой один курс приводит состояние дел к неизбежному катаклизменному переустройству.
Теория хаоса диктует условия, что она слишком сложна для того, чтобы делать долгосрочный прогноз. Сложность увеличивается с количеством акторов в системе и продолжительностью желаемого прогноза. Находясь на стартовой позиции, мы должны проявлять подозрительность к долгосрочным прогнозам. Избежать этой порочной склонности нелегко. Мы цепляемся за веру в то, что могут быть карты, которые выведут нас из темного леса международных отношений. Но, возможно, поможет иная метафора: Мы должны вместо этого смотреть на фонарь с коротким лучом, освещающим наш путь, который поможет изменить наш мелкий ход на большие шаги.
Не противоречит ли этот аргумент успеху нашей политике сдерживания, являющейся самым крупным бриллиантом из короны долгосрочного стратегического мышления? Эта политика, с ее предписанием для "безальтернативных контрсил в любой точке где (коммунистические враги) подают сигналы вторжения", представляет собой чисто механицистскую точку зрения на вопросы национальной безопасности. Конвенциональная мудрость, если рассматривать распад Советской империи, говорит, что политика сдерживания работает. Но если просмотреть отчеты, не скажем ли мы что та же самая политика дала нам Вьетнам - с ужасно ограниченными целями и непреодолимыми ограничениями по ведению войны, а также привела нас к пораженческой поддержке авторитарных режимов от Ирана до Никарагуа и Филиппин? Не могли бы мы достичь более хороших результатов за боле низкую цену, если бы мы были более гибкими, плавая между островов порядка в глобальном море политического хаоса?
Сейчас, когда мы отошли от сдерживания, начинаются разговоры о правильной концепции полярности - является ли мир многополярным, однополярным или триполярным, он уже более не двуполярный. Эти разговоры являются примером того, как мы не замечаем очевидных вещей. В политическом плане мир имеет слишком много и различных акторов, чтобы осмыслять его в терминах полярности. Мы еще пытаемся использовать метафору из механицистского лексикона, дающего нам комфортабельно ощущение, что мы действительно понимаем новый мир.
Мы отчаиваемся в нашем желании иметь структуру, таким образом, раздувая привлекательность "нового мирового порядка", "стратегического консенсуса" и "мирных дивидендов". Будут ли партизаны нового мирового порядка подражать ошибкам политики сдерживания, заставляя нас принимать глупую политику преследования иллюзорной долгосрочной стабильности? Мы уже можем принести в жертву больше, чем мы знаем, для того, чтобы преследовать эту новую стабильность: обусловив "Бурю в пустыне" одобрением ООН мы ограничили наши будущие военные возможности. Большинство в Конгрессе, среди американцев и в международном сообществе будет ожидать от ООН разрешения в качестве легитимизирующей предпосылки для будущего применения американских военных сил. Печально, что попытка создать новый мировой порядок посредством международной легальности позволила Саддаму Хусейну сохранить неповиновение и укрепиться, в том числе, посредством репрессий против курдов.
Наш интерес к структуре также помогает объяснить Западное желание контролировать вооружения. Даже когда режим контроля над вооружениями имеет декларативную форму и не имеет военного применения, как в случае конвенции от 1972 г. по биологическому и химическому оружию, есть вера в то, что простое, декларативное существование угрозы поможет предотвратить ужасы, связанные с применением этого оружия. Американцы освящают "процесс" контроля над вооружениями как благой сам по себе, независимо от стратегической ситуации или достоинства соглашений.
Эффективные соглашения могут замедлить прогресс системы в сторону критичности, но мы индульгируем в иллюзии, если верим в то, что возможна абсолютная стабильность. В международных делах вся стабильность преходяща. Международное окружение представляет собой динамическую систему, состоящую из акторов - наций, религий, политических движений, экологий - которые сами по себе являются динамическими системами. Нас, кроме того, волнует то, что мы несем непосредственные политические расходы для того, чтобы достичь стабильности в будущем: шансы на то, чего мы не получим согласно заключенной сделке. В действительности, "стабильность" как и "присутствие", "создание государства-нации" и даже "мир" - это цель без контекста. когда подобные цели продвигаются как политические, они выдают себя как неадекватность или лицемерие - вспомним советскую семью "миролюбивых" народов - лежащие в основе стратегии. Стабильность - это не более чем последствие и ни когда не может быть целью.
Тогда как извлечь преимущества из критичности? Настоящей целью национальной стратегии является формирование широкого контекста вопросов безопасности, направленного на достижение в конце желаемого состояния с мягким сдвигом. Сейчас то время, когда мы захотим отложить создание критического состояния, это время, когда мы будем поощрять его и искать пути переустройства. Насколько известно всем, кто работает в сфере международной политики, о формирующих событиях легче мечтать, чем их делать. Мы мало что можем сделать с изначальной формой или лежащей в ее основе структурой. Здесь нужно иметь в виду историю, географию и окружающую среду. Наши политические усилия должны сфокусироваться на достижении сплоченности и смягчении конфликтной энергии. В международном плане, такие конструкты как военные блоки, экономические соглашения, торговые протоколы и другие правила в основном создают сплоченность внутри системы. Однако, более обещающий, но более пренебрегаемый путь к достижению желательных международных изменений лежит в индивидууме.
Конфликтная энергия заложена в основы человеческих свойств с того момента, когда индивидуум стал базовым блоком глобальных структур. Конфликтная энергия отражает цели, ощущения и ценности индивидуального актора - в сумме, идеологическое обеспечение каждого из нас запрограммировано. Изменение энергии конфликта людей уменьшит или направит их по пути, желательному для наших целей национальной безопасности, поэтому нам нужно изменить программное обеспечение. Как показывают хакеры, наиболее агрессивный метод подмены программ связан с "вирусом", но не есть ли идеология другим названием для программного человеческого вируса?
С этим идеологическим вирусом в качестве нашего оружия, США смогут вести самую мощную биологическую войну и выбирать, исходя из стратегии национальной безопасности, какие цели-народы нужно заразить идеологиями демократического плюрализма и уважения индивидуальный прав человека. С сильными американскими обязательствами, расширенными преимуществами в коммуникациях и увеличивающимися возможностями глобального перемещения, вирус будет самовоспроизводящимся и будет распространяться хаотическим путем. Поэтому наша национальная безопасность будет иметь наилучшие гарантии, если мы посвятим наши усилия борьбе за умы стран и культуры, которые отличаются от нашей. Это единственный путь для построения мирового порядка, который будет иметь длинный период (хотя, как мы видим, никогда нельзя достичь абсолютной постоянности) и будет глобально выгодным. Если мы не сможем достичь такого идеологического изменения во всем мире, у нас останутся спорадические периоды спокойствия между катастрофическими переустройствами.
Материальное применение этого анализа резко увеличивается в поддержку Информационного агентства США, Фонда содействия демократии и других программ образовательного обмена из частного сектора. Эти программы заложены в сердце агрессивной стратегии национальной безопасности. И наоборот, мы должны реагировать настолько по-оборонному, насколько это возможно. Настоящее поле битвы в сфере национальной безопасности является, говоря, метафорически, вирусным по природе. На уровне индивидуального выбора нас атакуют определенно деструктивные напряжения, особенно, склонность к наркотикам. Что такое склонность к наркотикам, как не деструктивное поведение вируса, который распространяется в эпидемических масштабах?
Интуитивная сердцевина
Мир открыт для самых различных опытов и если мы заявляем о примате какой-то одной научной парадигмы над всеми остальными как основании стратегического мышления, мы должны действовать нереалистично. Каждые рамки предлагают уникальные возможности для проникновения в суть вопроса и искусство стратегии выбирает наиболее известный метод для данной ситуации. Стратегия традиционно описывается как прочная железная связь причин и следствий. Сегодняшняя ситуация в национальной стратегии показывает, что этот Железный Век проходит и мы должны выработать более охватывающее определение стратегии: не просто согласование средств и целей, но согласование парадигм со специфическими стратегическими вызовами. Это дает немного смысла для определения целей и выбора наших средств до тех пор, пока мы не достигнем четкой репрезентации реальности, за которую мы боремся.
Если мы открыты для разнообразных научных установок, мы можем выработать более дееспособные принципы стратегии, чем та, которой мы пользуемся сейчас. На операционном уровне мы можем ожидать, что принципы, связанные с вооружениями будут продолжать развиваться, если мы понимаем теоретические принципы, дающие развитие этим вооружениям. На высшем уровне мы должны понимать факторы, которые диктуют условия, из-за которых такая комплексная и динамическая система как СССР будет меняться, и работать более точно над трансформацией. Мы можем многому научиться, если рассматривать хаос и перегруппировку как возможности, а не рваться к стабильности как иллюзорной цели в самой себе. Все это предполагается, если мы сможем превзойти механицистские рамки, которые все еще доминируют в стратегическом мышлении.
В заключение мы должны определить ограничения любых рамок, даже контррамок хаоса, и отдать должное иррациональному и интуитивному. Стратегическое мышление покоится на научных парадигмах, которые обращаются к математике, языку наук. Истина математических систем, поэтому превращает метафору в наши стратегические концепции. Однако один математический принцип из всех является для нас самым важным - это теорема неполноты Гёделя: «Любая формальная система аксиом содержит неразрешенные предположения». В нашем мире есть неопределенный набор проблем, которые не имеют формально логических ответов. Есть проблемы, которые не возможно решить в каких-то определенных рамках. Эта теорема отмечает ограничения на применение роботов в военных действиях, ограничения на исследования операций и научного запроса в качестве прикладного для войны или, в действительности, для любой дисциплины. Мы должны принять тот факт, что война и стратегия, как и все предприятия, которые ищут описание и предсказание креативного поведения, будут содержать неразрешимые парадоксы. Ядерное сдерживание может быть этому примером: угроза разрушения ради сохранения. Цитата со времен Тита: "мы разрушили деревню для того, чтобы спасти ее" является еще одним примером.
Парадоксальным образом, с тех пор, как мы только достигнем стратегических основ, которые логически последовательны и предоставляют всестороннее предсказывающее описание войны, мы больше не сможем полностью доверять этим основам. Простыми словами Колина Пауэла, мы не можем "заставить неприятные факты выстроить на путь правильного решения".
Любые основы включают ограничения, которые могут быть превзойдены лишь с помощью специфических характеристик человеческого интеллекта, который физик Роджер Пенроуз относит к "мгновенному приговору интуиции", неотделимого от людского рассудка. Однако после всего этого есть взгляд Клаузевица: "мерцание внутреннего света ведет нас к истине".
Великий удар стратегии вырисовывается из этой интуитивной сердцевины. Пока еще стратеги не должны жить лишь вдохновением. Вдохновение без поддержки строгого анализа становится авантюризмом. Такие интуитивные подарки должны идти в паре с эффективными теоретическими основами. Теория хаоса уникально подходит для предоставления таких основ. Она может подвигнуть нас вести реалистичную политику в постоянно изменяющуюся эпоху, и открыть запоздалое освобождение стратегического мышления.
Стивен Манн, журнал Parameters, 1992.
Перевод Леонида Савина
вторник, 5 апреля 2011 г.
среда, 23 марта 2011 г.
ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И КРИЗИС ИДЕОЛОГИЙ
С.П. КАПИЦА доктор физико-математических наук, профессор, главный редактор журнала "В мире науки"
Человечество переживает эпоху глобальной демографической революции — время, когда после взрывного роста население мира круто меняет характер своего развития и внезапно переходит к ограниченному воспроизводству. Это величайшее по значимости событие в истории человечества с момента его появления в первую очередь проявляется в динамике народонаселения. Однако оно затрагивает все стороны жизни миллиардов людей, и именно поэтому демографические процессы стали важнейшей глобальной проблемой мира и России.
Этот социальный заказ связан с критическим состоянием мирового сообщества в эпоху демографической революции, требующей нового понимания всей истории человечества. Недаром такие крупные историки, как Ф. Бродель, К. Ясперс, И. Валлерстейн, Н.И. Конрад и И.М. Дьяконов, утверждали, что есть только метаистория — история всего человечества, которая и является фундаментальной проблемой в науках об обществе. От их фундаментального понимания зависит не только настоящее, но и (после текущей критической эпохи перемен) предвидимое будущее, приоритеты и неравномерность развития, устойчивость роста и глобальная безопасность.
Количественное описание процессов истории дает феноменологическая теория роста человечества, опирающаяся на понятия и методы физики, а ее выводы должны быть сопоставлены с представлениями антропологии и истории экономики и генетики.
Политический кризис обществ носит мировой характер, и его предельной реалией, несомненно, стало ракетно-ядерное оружие и сверхвооруженность некоторых стран. Однако все бессилие силы, выраженное в концепции «сила есть, ума не надо», наглядно показали и распад Советского Союза, и вторжение в Ирак, когда именно идеология, программное обеспечение политики оказались «слабым звеном» несмотря на громадные, практически неограниченные по своей мощности вооружения.
В книге «Пределы силы. Конец американской исключительности» А. Бачевич указывает на «глубокий кризис, постигший Америку, экономика которой находится в полном разладе, и ее уже невозможно больше поддерживать путем экспорта». Он утверждает, что «...правительство, преобразованное имперским стилем президента, только по форме является демократическим. Вовлечение в бесконечные войны, подчиненное увлечению военной силой, стало катастрофой для политической системы. Эти нарастающие проблемы угрожают всем нам — и республиканцам, и демократам». Идея Клаузевица, что «война есть продолжение политики иными средствами», больше не применима в силу тотальной мощи современного оружия.
Таким образом, демографическая революция выражается не только в демографических процессах, но и в разрушении связи времен, распаде организации и водворении стихии хаоса. Это находит отражение в некоторых веяниях современного искусства, постмодернизма в философии, а также в распаде политических структур. Мы видим распространение и откат к множеству лженаучных представлений — от креационизма, астрологии и телепатии до мистических учений и магии. Так происходит распад организационной структуры мышления современной науки, основанной не столько на традиции и авторитетах, сколько на взаимозависимой экспертизе и всесторонней проверке результатов.
Столь различные, в том числе и по масштабу, явления указывают прежде всего на общие причины, появившиеся в эпоху глобального демографического перехода, когда внезапно проявилось и возрастает несоответствие общественного сознания и мотивации развитию технологического и экономического потенциала. В результате стремительных перемен при глобальной демографической революции растет социальное и экономическое неравенство — как внутри развивающихся стран, так и в развитых странах. Это сопровождается растущим неравновесием в обществе при распределении результатов труда, информации и ресурсов, что видно и в преобладании местной самоорганизации над государственной организацией, и в кризисе рынка с его коротким горизонтом видения по сравнению с более долгосрочными социальными приоритетами развития и инициативой государства в управлении обществом.
Ссылки по теме:
Численность населения Земли скоро стабилизируется
Футуролог, физик и фантаст детализировали облик грядущего
К 2050 году в мире будет свыше 9,5 млрд человек
Демографические проблемы теперь можно измерить рулеткой
Однако объяснение этого коренного изменения исторического процесса требует развития наших взглядов. Вместе с тем пришедшие из прошлого отвлеченные и во многом устаревшие концепции некоторых философов, теологов и идеологов приобретают значение, если не звучание, политических лозунгов. Возникает и неуемное желание «исправить» историю и приложить опыт прошлых веков к нашему времени. Но предельное сжатие исторического времени приводит к тому, что время виртуальной истории слилось со временем реальной политики — временем, когда процесс выработки идеологий и исторический процесс достижения экономического равновесия и социальной справедливости, ранее занимавшие века, теперь обострились и требуют нового осмысления, а не слепого служения прагматизму текущей политики. Эти представления о сжатии времени приводят к тому, что для современной молодежи Сталин и Ленин, Николай II и Наполеон, Навуходоносор и Христос — все слились в далеком прошлом в Plusquamperfect мировой хронологии.
Рассматривая численный рост, следует обратить внимание на то, что развитие общества путем информационного механизма — это процесс в основе неравновесный и необратимый. Он в корне отличается от вальрасовых моделей экономического роста, где архетипом является термодинамика равновесных систем, в которых происходит медленное, адиабатическое развитие, а механизм рынка способствует установлению детального экономического равновесия (тогда процессы обмена в принципе обратимы и понятие собственности отвечает законам сохранения). Однако эти представления в лучшем случае действуют локально и неприменимы при обосновании необратимого и неравновесного глобального процесса развития, происходящего при распространении и умножении информации. Недаром экономисты со времен раннего Карла Маркса, Макса Вебера и Йозефа Шумпетера отмечали влияние нематериальных факторов в нашем развитии, о чем недавно заявил Фрэнсис Фукуяма: «Непонимание того, что основы экономического поведения лежат в области сознания и культуры, приводит к распространенному заблуждению, согласно которому материальные причины приписывают явлениям в обществе, принадлежащим по своей природе в основном области духа».
В результате гигантского роста производительности труда, когда на производство одной автомашины среднего класса идет десять рабочих часов, в развитых странах рабочая сила перемещается в сферу услуг. Так, в 2006 г. в США 1—2% рабочей силы было занято в сельском хозяйстве и 17% — в производстве. В Германии еще в 1999 г. оборот в секторе информационных технологий стал больше, чем в автомобильной промышленности — столпе немецкой экономики. В настоящее время самый большой рост числа научных работников происходит в Китае, где развитие науки стало национальным приоритетом, и 150 тыс. китайцев учатся в США. От китайских ученых и тех, кто получил образование в США, Европе и России, можно ожидать нового прорыва в мировой науке, а опыт Японии и Южной Кореи показывает, как страны Востока могут быстро модернизироваться. Например, в Индии экспорт программного продукта в 2007 г. достиг 50 млрд долл. и стал сравнимым с затратами на закупку нефти — так в экономике интеллектуальный продукт становится самым ценным.
Более того, именно в этом секторе экономики возникает никогда ранее не существовавшее качество продукта. Оказывается, что представления о равновесии рынка и понятие об интеллектуальной собственности противоречат основным свойствам информации. Действительно, при распространении информации она не только сохраняется, но интенсивно и необратимо умножается, прежде всего в самой науке и образовании. Поэтому в рамках линейных моделей мы приходим к невозможности редукции нелинейного квадратичного роста суммой линейных процессов, рассматриваемых в экономике. Так, в современном мире возникает противоречие между временем развития системы знаний и их поддержкой и распространением в обществе, и временными масштабами механизмов и целями рыночной экономики. Это хорошо видно при сравнении времени реализации результатов фундаментальных исследований, мотивированных познанием природы, человека и общества, со временем практики инновации и развития самой экономики.
С появлением фундаментального научного знания наука развивается уже независимо, как единое глобальное явление в мировой культуре с общим проблемным, информационным, а теперь и кадровым пространством. Если в начале Нового времени, в эпоху Возрождения во времена Везалия и Гуго Гроция, Коперника и Ньютона языками науки была латынь, затем французский и немецкий, то теперь ее языком стал английский. Глобальный механизм развития науки и проект Просвещения XVIII века открыли новые возможности для создания единой, целостной картины мира. Поэтому в постиндустриальную эпоху так остро востребован и современный междисциплинарный синтез наших представлений о мире. К сожалению, кризис в науках об обществе при росте все усиливающейся специализации знаний и при отсутствии интегрирующих и синтетических концепций мешает развитию современных представлений о природе человека и особенно его общественного сознания, что стало важнейшей задачей современной науки. Значительный культурный и моральный опыт человечества обобщен в наследии и этических нормах «мировыми религиями», но их диалогу между собой и с наукой мешают труднопреодолимые различия, закрепленные в абсолютизме статичной догматики веры. (????)
В настоящее время внимание приковано к глобализации (в первую очередь к финансовым и торговым связям, охватившим человечество). Однако заметим, что развитие человечества с самого начала имело глобальный характер. Со времен палеолита человек расселялся по всему земному шару, но и тогда, хоть медленно, но верно, все связи, охватывающие мир, формировались в масштабе времени, пусть и занимавшего сотни тысяч лет. Сейчас это происходит быстрее, чем за одно поколение, как это случилось, например, с сотовой телефонией и Интернетом. Поэтому глобализация науки привела к тому, что задачей национальной научной политики становится вклад в мировую науку, отвечающий общим высоким требованиям. Но использование результатов мировой науки невозможно без понимания того, что происходит на мировой арене. Это определяется мерой интеграции национальной науки в мировую и очень существенно для России.
Фундаментальная наука и образование (и «знаковая» культура) должны поддерживаться государством и управляться обществом, для которых длительные приоритеты определяются социальным заказом, а не только рынком с его критерием быстрой эффективности. Это приводит к трудностям реализации рыночных законов в области образования, науки и инновации при управлении на основе краткосрочных монетаристских механизмов, и эти противоречия в современном мире только обостряются. Подчеркнем, что наиболее эффективно фундаментальная наука влияет на развитие через образование, и поэтому так важна интеграция ученых с университетами. В мировой науке фундаментальные открытия традиционно публикуются и сразу становятся общедоступными. В конечном итоге то же происходит с крупными явлениями культуры и искусства. Весьма поучителен пример преодоления распространения патентных прав на геном человека.
Взаимодействие науки, образования и индустрии в современном мире (стрелками обозначены потоки информации)
Другой опыт показывает, что монопольное ограничение прав на программное обеспечение, как видно из спора «Windows» и «Linux», стало тормозом в развитии, равно как и попытки распространить авторские права на такие своды знаний, как «Британская энциклопедия», от чего, как известно, со временем отказались. В США Массачусетский технологический институт представил в открытом доступе все издания трудов и методические материалы. Симптоматично и решение французского правительства сделать бесплатными для молодежи все главные музеи страны.
Результатом ограничений становится либо рост пиратства и нарушение так называемых авторских прав, либо все это ведет не только к торможению развития и увеличению экономических градиентов в мире, но и к возрастающему информационному монополизму и образовательному неравенству. Эти новые социальные градиенты могут породить и новые противоречия, и даже конфликты.
Демографический фактор, тесно связанный с культурой и тем самым с идеологией, указывает на особую напряженность на стадии прохождения демографического перехода, что становится постоянным источником опасности при возникновении войн и вооруженных конфликтов, прежде всего в развивающихся странах. Более того, само явление терроризма выражает состояние социальной напряженности, как это происходило на пике демографического перехода в Европе во второй половине XIX века и начале века XX, поскольку террор — это симптом состояния, а не причина напряженности общества.
Следует подчеркнуть, что от терроризма гибнет значительно меньше людей, чем, скажем, в результате дорожно-транспортных происшествий. В России ежегодно на дорогах гибнут 30 тыс. человек, или 85 человек ежедневно, что равно количеству людей, гибнущих при авиакатастрофе одного пассажирского самолета. Мировые потери от ДТП — это 1,5 млн человек в год, или 4000 человек ежедневно, и эти цифры почему-то предпочитают не замечать. Иными словами: не представляется ли обывателю каждый водитель потенциальным террористом?
В оборонной политике демографические ресурсы ограничивают численность армий, что требует модернизации вооруженных сил. Возрастает роль техники — и для вооруженности армии, и при использовании вооруженных сил для полицейских функций, и, наконец, для того, что принято называть психологической войной и управлением сознанием.
Именно поэтому так возрастает роль идеологии и распространения идей путем активной пропаганды, рекламы и самой культурой, в том числе и религией. Так культура становится действенным фактором в современной политике, а информация — ее инструментом. В развитых странах, завершивших демографический переход, эта тенденция уже видна в смене приоритетов в политике и практике СМИ в современных конфликтах.
Не меньшее значение приобретает информационный сектор экономики и СМИ в образовании и здравоохранении, который в развитых странах превышает индустриальный и аграрный секторы. Более того, этот «мягкий» сектор экономики служит для достижения физического и духовного равновесия в обществе, нарушенного в стрессовую эпоху демографической революции, отмеченную такими явлениями, как резкое уменьшение числа детей в развитых странах, распад семьи, другими проявлениями кризиса — такими как потеря доверия.
Перечисленные здесь следствия из представленной картины человечества призваны показать новое понимание явлений в истории и увидеть, что происходит во время демографической революции. Приведенные примеры и эпизоды, естественно, не обладают сколько-нибудь удовлетворительной полнотой анализа и представления о масштабе проблем, однако они могут побудить исследователей к расширению наших представлений при учете глубокого влияния демографической революции на нашу жизнь, учитывая, что мир находится в самом разгаре стремительных перемен. Здесь, быть может, наиболее существенно связать глобальную модель нашего развития с доминирующими в современной экономике и социологии представлениями и осознать всевозрастающее значение информационных факторов как в современной жизни, так и в истории человечества.
Каким будет наш мир после глобальной демографической революции? Оставляя в стороне маловероятную возможность мировой войны и другие, столь популярные в некоторых кругах апокалипсические сценарии, можно предположить, что наступит относительно спокойный режим развития. Он будет проходить при постоянной численности народонаселения и, возможно, приведет в результате глобальной устойчивости роста к самоорганизации структур с временным периодом порядка продолжительности поколения. Поскольку численный рост прекратится, развитие человечества будет связано с качеством жизни при некотором увеличении продолжительности жизни поколения. При этом современный уклад существенно не изменится, поскольку природа человека останется неизменной.
Между тем картина станет существенно другой при изменении его природы — самого качества человека. Картина известного нам взрывного развития человечества связывает его со спонтанным появлением одного или двух генов, определяющих сложность нашего мозга. С тех пор биологически человеческий род мало изменился, но именно это приводит к мысли о возможности коренного изменения нашего сознания. Это может произойти не вследствие случайных мутаций, а в результате развития современных методов воздействия на геном: возможности генной инженерии и нанобиологии растут на наших глазах.
Автор обращает внимание на эти факты, однако воздерживается от каких-либо прогнозов, поскольку нам в первую очередь следует пережить современный решительный поворот в развитии человечества, невольными участниками которого мы стали, захваченные в турбулентный хаос текущей истории.
Источник: "Экология и жизнь"
Человечество переживает эпоху глобальной демографической революции — время, когда после взрывного роста население мира круто меняет характер своего развития и внезапно переходит к ограниченному воспроизводству. Это величайшее по значимости событие в истории человечества с момента его появления в первую очередь проявляется в динамике народонаселения. Однако оно затрагивает все стороны жизни миллиардов людей, и именно поэтому демографические процессы стали важнейшей глобальной проблемой мира и России.
Этот социальный заказ связан с критическим состоянием мирового сообщества в эпоху демографической революции, требующей нового понимания всей истории человечества. Недаром такие крупные историки, как Ф. Бродель, К. Ясперс, И. Валлерстейн, Н.И. Конрад и И.М. Дьяконов, утверждали, что есть только метаистория — история всего человечества, которая и является фундаментальной проблемой в науках об обществе. От их фундаментального понимания зависит не только настоящее, но и (после текущей критической эпохи перемен) предвидимое будущее, приоритеты и неравномерность развития, устойчивость роста и глобальная безопасность.
Количественное описание процессов истории дает феноменологическая теория роста человечества, опирающаяся на понятия и методы физики, а ее выводы должны быть сопоставлены с представлениями антропологии и истории экономики и генетики.
Политический кризис обществ носит мировой характер, и его предельной реалией, несомненно, стало ракетно-ядерное оружие и сверхвооруженность некоторых стран. Однако все бессилие силы, выраженное в концепции «сила есть, ума не надо», наглядно показали и распад Советского Союза, и вторжение в Ирак, когда именно идеология, программное обеспечение политики оказались «слабым звеном» несмотря на громадные, практически неограниченные по своей мощности вооружения.
В книге «Пределы силы. Конец американской исключительности» А. Бачевич указывает на «глубокий кризис, постигший Америку, экономика которой находится в полном разладе, и ее уже невозможно больше поддерживать путем экспорта». Он утверждает, что «...правительство, преобразованное имперским стилем президента, только по форме является демократическим. Вовлечение в бесконечные войны, подчиненное увлечению военной силой, стало катастрофой для политической системы. Эти нарастающие проблемы угрожают всем нам — и республиканцам, и демократам». Идея Клаузевица, что «война есть продолжение политики иными средствами», больше не применима в силу тотальной мощи современного оружия.
Таким образом, демографическая революция выражается не только в демографических процессах, но и в разрушении связи времен, распаде организации и водворении стихии хаоса. Это находит отражение в некоторых веяниях современного искусства, постмодернизма в философии, а также в распаде политических структур. Мы видим распространение и откат к множеству лженаучных представлений — от креационизма, астрологии и телепатии до мистических учений и магии. Так происходит распад организационной структуры мышления современной науки, основанной не столько на традиции и авторитетах, сколько на взаимозависимой экспертизе и всесторонней проверке результатов.
Столь различные, в том числе и по масштабу, явления указывают прежде всего на общие причины, появившиеся в эпоху глобального демографического перехода, когда внезапно проявилось и возрастает несоответствие общественного сознания и мотивации развитию технологического и экономического потенциала. В результате стремительных перемен при глобальной демографической революции растет социальное и экономическое неравенство — как внутри развивающихся стран, так и в развитых странах. Это сопровождается растущим неравновесием в обществе при распределении результатов труда, информации и ресурсов, что видно и в преобладании местной самоорганизации над государственной организацией, и в кризисе рынка с его коротким горизонтом видения по сравнению с более долгосрочными социальными приоритетами развития и инициативой государства в управлении обществом.
Ссылки по теме:
Численность населения Земли скоро стабилизируется
Футуролог, физик и фантаст детализировали облик грядущего
К 2050 году в мире будет свыше 9,5 млрд человек
Демографические проблемы теперь можно измерить рулеткой
Однако объяснение этого коренного изменения исторического процесса требует развития наших взглядов. Вместе с тем пришедшие из прошлого отвлеченные и во многом устаревшие концепции некоторых философов, теологов и идеологов приобретают значение, если не звучание, политических лозунгов. Возникает и неуемное желание «исправить» историю и приложить опыт прошлых веков к нашему времени. Но предельное сжатие исторического времени приводит к тому, что время виртуальной истории слилось со временем реальной политики — временем, когда процесс выработки идеологий и исторический процесс достижения экономического равновесия и социальной справедливости, ранее занимавшие века, теперь обострились и требуют нового осмысления, а не слепого служения прагматизму текущей политики. Эти представления о сжатии времени приводят к тому, что для современной молодежи Сталин и Ленин, Николай II и Наполеон, Навуходоносор и Христос — все слились в далеком прошлом в Plusquamperfect мировой хронологии.
Рассматривая численный рост, следует обратить внимание на то, что развитие общества путем информационного механизма — это процесс в основе неравновесный и необратимый. Он в корне отличается от вальрасовых моделей экономического роста, где архетипом является термодинамика равновесных систем, в которых происходит медленное, адиабатическое развитие, а механизм рынка способствует установлению детального экономического равновесия (тогда процессы обмена в принципе обратимы и понятие собственности отвечает законам сохранения). Однако эти представления в лучшем случае действуют локально и неприменимы при обосновании необратимого и неравновесного глобального процесса развития, происходящего при распространении и умножении информации. Недаром экономисты со времен раннего Карла Маркса, Макса Вебера и Йозефа Шумпетера отмечали влияние нематериальных факторов в нашем развитии, о чем недавно заявил Фрэнсис Фукуяма: «Непонимание того, что основы экономического поведения лежат в области сознания и культуры, приводит к распространенному заблуждению, согласно которому материальные причины приписывают явлениям в обществе, принадлежащим по своей природе в основном области духа».
В результате гигантского роста производительности труда, когда на производство одной автомашины среднего класса идет десять рабочих часов, в развитых странах рабочая сила перемещается в сферу услуг. Так, в 2006 г. в США 1—2% рабочей силы было занято в сельском хозяйстве и 17% — в производстве. В Германии еще в 1999 г. оборот в секторе информационных технологий стал больше, чем в автомобильной промышленности — столпе немецкой экономики. В настоящее время самый большой рост числа научных работников происходит в Китае, где развитие науки стало национальным приоритетом, и 150 тыс. китайцев учатся в США. От китайских ученых и тех, кто получил образование в США, Европе и России, можно ожидать нового прорыва в мировой науке, а опыт Японии и Южной Кореи показывает, как страны Востока могут быстро модернизироваться. Например, в Индии экспорт программного продукта в 2007 г. достиг 50 млрд долл. и стал сравнимым с затратами на закупку нефти — так в экономике интеллектуальный продукт становится самым ценным.
Более того, именно в этом секторе экономики возникает никогда ранее не существовавшее качество продукта. Оказывается, что представления о равновесии рынка и понятие об интеллектуальной собственности противоречат основным свойствам информации. Действительно, при распространении информации она не только сохраняется, но интенсивно и необратимо умножается, прежде всего в самой науке и образовании. Поэтому в рамках линейных моделей мы приходим к невозможности редукции нелинейного квадратичного роста суммой линейных процессов, рассматриваемых в экономике. Так, в современном мире возникает противоречие между временем развития системы знаний и их поддержкой и распространением в обществе, и временными масштабами механизмов и целями рыночной экономики. Это хорошо видно при сравнении времени реализации результатов фундаментальных исследований, мотивированных познанием природы, человека и общества, со временем практики инновации и развития самой экономики.
С появлением фундаментального научного знания наука развивается уже независимо, как единое глобальное явление в мировой культуре с общим проблемным, информационным, а теперь и кадровым пространством. Если в начале Нового времени, в эпоху Возрождения во времена Везалия и Гуго Гроция, Коперника и Ньютона языками науки была латынь, затем французский и немецкий, то теперь ее языком стал английский. Глобальный механизм развития науки и проект Просвещения XVIII века открыли новые возможности для создания единой, целостной картины мира. Поэтому в постиндустриальную эпоху так остро востребован и современный междисциплинарный синтез наших представлений о мире. К сожалению, кризис в науках об обществе при росте все усиливающейся специализации знаний и при отсутствии интегрирующих и синтетических концепций мешает развитию современных представлений о природе человека и особенно его общественного сознания, что стало важнейшей задачей современной науки. Значительный культурный и моральный опыт человечества обобщен в наследии и этических нормах «мировыми религиями», но их диалогу между собой и с наукой мешают труднопреодолимые различия, закрепленные в абсолютизме статичной догматики веры. (????)
В настоящее время внимание приковано к глобализации (в первую очередь к финансовым и торговым связям, охватившим человечество). Однако заметим, что развитие человечества с самого начала имело глобальный характер. Со времен палеолита человек расселялся по всему земному шару, но и тогда, хоть медленно, но верно, все связи, охватывающие мир, формировались в масштабе времени, пусть и занимавшего сотни тысяч лет. Сейчас это происходит быстрее, чем за одно поколение, как это случилось, например, с сотовой телефонией и Интернетом. Поэтому глобализация науки привела к тому, что задачей национальной научной политики становится вклад в мировую науку, отвечающий общим высоким требованиям. Но использование результатов мировой науки невозможно без понимания того, что происходит на мировой арене. Это определяется мерой интеграции национальной науки в мировую и очень существенно для России.
Фундаментальная наука и образование (и «знаковая» культура) должны поддерживаться государством и управляться обществом, для которых длительные приоритеты определяются социальным заказом, а не только рынком с его критерием быстрой эффективности. Это приводит к трудностям реализации рыночных законов в области образования, науки и инновации при управлении на основе краткосрочных монетаристских механизмов, и эти противоречия в современном мире только обостряются. Подчеркнем, что наиболее эффективно фундаментальная наука влияет на развитие через образование, и поэтому так важна интеграция ученых с университетами. В мировой науке фундаментальные открытия традиционно публикуются и сразу становятся общедоступными. В конечном итоге то же происходит с крупными явлениями культуры и искусства. Весьма поучителен пример преодоления распространения патентных прав на геном человека.
Взаимодействие науки, образования и индустрии в современном мире (стрелками обозначены потоки информации)
Другой опыт показывает, что монопольное ограничение прав на программное обеспечение, как видно из спора «Windows» и «Linux», стало тормозом в развитии, равно как и попытки распространить авторские права на такие своды знаний, как «Британская энциклопедия», от чего, как известно, со временем отказались. В США Массачусетский технологический институт представил в открытом доступе все издания трудов и методические материалы. Симптоматично и решение французского правительства сделать бесплатными для молодежи все главные музеи страны.
Результатом ограничений становится либо рост пиратства и нарушение так называемых авторских прав, либо все это ведет не только к торможению развития и увеличению экономических градиентов в мире, но и к возрастающему информационному монополизму и образовательному неравенству. Эти новые социальные градиенты могут породить и новые противоречия, и даже конфликты.
Демографический фактор, тесно связанный с культурой и тем самым с идеологией, указывает на особую напряженность на стадии прохождения демографического перехода, что становится постоянным источником опасности при возникновении войн и вооруженных конфликтов, прежде всего в развивающихся странах. Более того, само явление терроризма выражает состояние социальной напряженности, как это происходило на пике демографического перехода в Европе во второй половине XIX века и начале века XX, поскольку террор — это симптом состояния, а не причина напряженности общества.
Следует подчеркнуть, что от терроризма гибнет значительно меньше людей, чем, скажем, в результате дорожно-транспортных происшествий. В России ежегодно на дорогах гибнут 30 тыс. человек, или 85 человек ежедневно, что равно количеству людей, гибнущих при авиакатастрофе одного пассажирского самолета. Мировые потери от ДТП — это 1,5 млн человек в год, или 4000 человек ежедневно, и эти цифры почему-то предпочитают не замечать. Иными словами: не представляется ли обывателю каждый водитель потенциальным террористом?
В оборонной политике демографические ресурсы ограничивают численность армий, что требует модернизации вооруженных сил. Возрастает роль техники — и для вооруженности армии, и при использовании вооруженных сил для полицейских функций, и, наконец, для того, что принято называть психологической войной и управлением сознанием.
Именно поэтому так возрастает роль идеологии и распространения идей путем активной пропаганды, рекламы и самой культурой, в том числе и религией. Так культура становится действенным фактором в современной политике, а информация — ее инструментом. В развитых странах, завершивших демографический переход, эта тенденция уже видна в смене приоритетов в политике и практике СМИ в современных конфликтах.
Не меньшее значение приобретает информационный сектор экономики и СМИ в образовании и здравоохранении, который в развитых странах превышает индустриальный и аграрный секторы. Более того, этот «мягкий» сектор экономики служит для достижения физического и духовного равновесия в обществе, нарушенного в стрессовую эпоху демографической революции, отмеченную такими явлениями, как резкое уменьшение числа детей в развитых странах, распад семьи, другими проявлениями кризиса — такими как потеря доверия.
Перечисленные здесь следствия из представленной картины человечества призваны показать новое понимание явлений в истории и увидеть, что происходит во время демографической революции. Приведенные примеры и эпизоды, естественно, не обладают сколько-нибудь удовлетворительной полнотой анализа и представления о масштабе проблем, однако они могут побудить исследователей к расширению наших представлений при учете глубокого влияния демографической революции на нашу жизнь, учитывая, что мир находится в самом разгаре стремительных перемен. Здесь, быть может, наиболее существенно связать глобальную модель нашего развития с доминирующими в современной экономике и социологии представлениями и осознать всевозрастающее значение информационных факторов как в современной жизни, так и в истории человечества.
Каким будет наш мир после глобальной демографической революции? Оставляя в стороне маловероятную возможность мировой войны и другие, столь популярные в некоторых кругах апокалипсические сценарии, можно предположить, что наступит относительно спокойный режим развития. Он будет проходить при постоянной численности народонаселения и, возможно, приведет в результате глобальной устойчивости роста к самоорганизации структур с временным периодом порядка продолжительности поколения. Поскольку численный рост прекратится, развитие человечества будет связано с качеством жизни при некотором увеличении продолжительности жизни поколения. При этом современный уклад существенно не изменится, поскольку природа человека останется неизменной.
Между тем картина станет существенно другой при изменении его природы — самого качества человека. Картина известного нам взрывного развития человечества связывает его со спонтанным появлением одного или двух генов, определяющих сложность нашего мозга. С тех пор биологически человеческий род мало изменился, но именно это приводит к мысли о возможности коренного изменения нашего сознания. Это может произойти не вследствие случайных мутаций, а в результате развития современных методов воздействия на геном: возможности генной инженерии и нанобиологии растут на наших глазах.
Автор обращает внимание на эти факты, однако воздерживается от каких-либо прогнозов, поскольку нам в первую очередь следует пережить современный решительный поворот в развитии человечества, невольными участниками которого мы стали, захваченные в турбулентный хаос текущей истории.
Источник: "Экология и жизнь"
воскресенье, 20 марта 2011 г.
Просто о Witology
Просто о Witology
Летом 2009 года командующий войсками США и НАТО в Афганистане генерал Стэнли Маккристал (Stanley McChrystal) участвовал в брифинге в Кабуле. Обсуждалась сложность американской военной стратегии. На большом экране появилась схема, иллюстрирующая структуру проблемы. Около сотни узлов представляли разные группы и интересы, процессы и ресурсы. Сотни стрелок указывали взаимосвязи. «Как только мы поймем этот слайд, мы выиграем войну!» — произнес генерал Маккристал. Аудитория разразилась хохотом.
Слайд из презентации генерала Маккристала. Нажмите для увеличения.
А ведь смеяться не было причин. Никто не надеется в одиночку возвести небоскреб или победить в войне (голливудские супермены не в счет). Почему же в сфере интеллектуальных задач мы ждем гения, единолично решающего любую мегапроблему? У этого недоразумения много причин. К нему подталкивают и популярные книжки об истории изобретений, и личный опыт переживания «эврики», и чисто мировоззренческое увязывание интеллекта с метафизической душой человека.Коллективный разум
Между тем, интеллект, как способность находить решение сложных задач, присущ и животным, и компьютерным системам, и человеческим объединениям. Конечно, многие повседневные задачи успешно решает именно индивидуальный человеческий интеллект, но немало и проблем, которые ему совершенно недоступны. Никто не охватит умом все детали устройства реактивного самолета или мегаполиса, микропроцессора или государства. Это под силу только коллективному интеллекту и, значит, в общем случае он сильнее индивидуального.
Коллективный интеллект — не художественная метафора, а реальное явление, значимо отличающееся от простого механического объединения людей.
Одни и те же сотрудники, сидя за компьютерами, совместно проектируют уникальный самолет, а на профсоюзном собрании бестолково ругаются. Откуда такая разница? Все дело в способе объединения индивидуальных интеллектов в единый «супермозг».Коллективный интеллект формируется, когда между членами группы устанавливаются определенные протоколы взаимодействия. Они позволяют ставить задачи, разбивать их на части, определять приоритеты, запрашивать и получать дополнительную информацию, учитывать и оценивать мнения, сопоставлять варианты решений и, наконец, формулировать итоговый результат.
До недавнего времени коллективные интеллекты формировались только естественным порядком — эволюционно или вокруг харизматичных лидеров.
Но продукты эволюции обычно неэффективны и труднореформируемы (такова, например, бюрократия в государствах и корпорациях), а креативные группы, завязанные на выдающуюся личность, нестабильны и немасштабируемы.Лишь в самые последние годы социальная инженерия и информационные технологии вплотную подошли к возможности целенаправленного искусственного создания мощных коллективных интеллектов, заведомо превосходящих возможности отдельных людей и даже эффективных малых групп, по крайней мере, в решении некоторых классов задач.
Предвестники
Хотя разумные компьютеры вопреки ожиданиям фантастов пока не появились, элементы искусственного интеллекта уже широко применяются в технике. Скажем, обученная нейронная сеть может распознавать образы, не имея для этого четкого алгоритма. Причем интеллектом здесь обладает только сеть в целом. Про ее отдельный элемент-нейрон нельзя сказать, какую именно задачу он решает в сети, но можно оценить его значимость для принятия конкретного решения. Получается, что интеллект нейронной сети определяются не элементами, а архитектурой взаимосвязей между ними.
Во многом это верно и в отношении людей, объединенных в сети, называемые социальными. Жизнь каждого человека протекает в сетях родственников, друзей, коллег. В них есть нормы, циркулируют идеи, выделяются лидеры, принимаются решения. Самым впечатляющим примером коллективного интеллекта на основе социальной сети служит наука с ее системой ученых степеней и взаимного признания экспертов, рецензируемых статей и перекрестных ссылок. Публикации – основной продукт деятельности ученого, а репутация среди коллег – его главное достояние. Наиболее влиятельные работы и их авторы отчетливо выделяются по многочисленным ссылкам на них. Эта система поддерживает высокий уровень компетентности экспертов в самых разных областях. Именно она обеспечила технический прогресс последних веков.
И все же научная сеть работает медленно. Подготовка и публикация статей занимает многие месяцы. Еще дольше формируются репутации. Для многих задач современного бизнеса традиционные научные и бюрократические механизмы поиска идей и выявления толковых людей слишком неповоротливы. Информационные технологии открывают путь к созданию коллективных интеллектов нового типа, более быстрых и многолюдных. Нужно только запрограммировать подходящую для этого архитектуру социальной сети. Ее поиск – важнейший технологический вызовов десятилетия.
Люди и тексты
В 1971 году Рэй Томлинсон из компании BBN отправил по компьютерной сети ARPANETпервое электронное письмо. А в 1989 году Тим Бернерс-Ли в ЦЕРНе впервые связал гиперссылками документы на разных компьютерах. Две важнейших подсистемы Интернета – электронная почта и всемирная паутина – символизируют два подхода к поиску новой платформы для коллективного интеллекта. Почта соединяет между собой людей, формируя социальную сеть, а паутина связывает документы, образуя сеть семантическую.
Очень скоро в этих сетях стали возникать «протоинтеллектуальные» явления.
По почте поползли интернет-черви и цепные письма счастья, веб-сайты испытывали распределенные атаки и так называемый слэшдот-эффект — колоссальный наплыв посетителей, неожиданно привлеченных очередной новостью. Эти явления, подобно мозговым ритмам на энцефалограмме, указывали, что сетевая среда готова стать носителем сложных коллективных явлений.«Социальная» линия развития породила списки рассылки, новостные группы, форумы, блоги. Наконец, появились сервисы социальных сетей, ставшие воплощением концепции «глобальной деревни» футуролога Маршалла Маклюэна и «теории шести рукопожатий» психолога Стэнли Милгрэма, который говорил, что между любыми двумя землянами можно найти цепочку из пяти знакомых. В конкурирующем лагере семантических сетей борьба шла за актуальность и авторитетность информации, арбитрами в которой стали поисковики, ранжирующие сайты и страницы на основе их взаимного цитирования, подобно научным статьям.
Активное сращивание социальных и семантических сетей началось на рубеже веков, когда в интернете стали возникать проекты, объединяющие для решения своих задач усилия множества незнакомых между собой людей. В 2006 году для обозначения этого подхода журнал Wired ввел термин «краудсорсинг» (от англ. crowd— толпа). Однако само явление возникло на несколько лет раньше.
От индивидуализма к сотрудничеству
В 2000 году канадская золотодобывающая компания GoldCorp вопреки обычаям отрасли выложила в открытый доступ полувековой массив данных своей геологоразведки. Выделив призовой фонд в размере 575 тыс. долл., GoldCorp предложила всем желающим «поискать золото на картах». Участники конкурса из 50 стран, используя порой весьма неожиданные идеи, определили в итоге 110 перспективных мест для поискового бурения, и 80% из них оказались продуктивными. Найденные залежи и полученные в результате конкурса знания позволили за несколько лет в 90 раз увеличить обороты компании.
Опыт GoldCorp далеко не единичен. Основанная в 2001 году компания InnoCentive стала предлагать всем желающим за вознаграждение от нескольких тысяч до миллиона долларов решать научно-технические задачи для своих клиентов – сегодня среди них десятки компаний из списка Fortune500, в том числе, например, Procter & Gamble, чей собственный отдел исследований и разработок насчитывает свыше 7 тысяч сотрудников. Однако на InnoCentive «решателей» более 160 тысяч, и нередко кто-то из них сразу знает, как подходить к новой проблеме. За время существования проекта ими было решено около 400 сложных изобретательских задач.
Зеркальный подход состоит в привлечении «толпы» не для решения, а для поиска проблем.
Записи обиженных клиентов в книге жалоб и предложений мало кто читает. Гостевая книга на сайте уже полезнее – в нее заглядывают другие посетители. Если дать им возможность оценивать оставленные предложения, компания получит инструмент для выделения важных пожеланий и повышения удовлетворенности своих клиентов. Конечно, нужно еще завлечь посетителей на сайт, научиться «склеивать» похожие предложения, бороться с накрутками, и, конечно, добиться серьезного отношения сотрудников к творчеству клиентов. Такой подход называют управлением идеями (idea management). С его помощью, всемирная сеть кофеен Starbucks собрала через свой сайт около 25 тысяч предложений, и авторы некоторых идей уже оценили эффект от их внедрения.Но все же ни InnoCentive, ни модели управления идеями нельзя считать полноценным коллективным интеллектом, поскольку здесь каждый участник действует в одиночку. Взаимодействие становится более выраженным на рынках предсказаний (prediction markets) — еще одной модели краудсорсинга, выросшей из тотализаторов и биржевой игры. Здесь пари, заключаемые на события в будущем, котируются на специальной бирже. Кто верит в прогноз, их покупает, кто разуверился – продает, а все мотивы обсуждаются на форуме. Если прогноз сбывается, организаторы расплачиваются с держателями пари по их номинальной цене. За эти деньги организатор на протяжении всех торгов видит по колебаниям биржевой цены, как меняются ожидания сообщества. И во многих случаях такой меркантильный коллективный интеллект заметно превосходит специалистов по точности прогноза.
Витологический краудсорсинг
Еще более плодотворное взаимодействие между участниками наблюдается в «Википедии», которая была основана в том же году, что и InnoCentive. На сегодня это, пожалуй, самый яркий пример краудсорсинга и крупнейшая семантическая сеть, возникшая в рамках одного проекта. Совместная правка текстов, вкупе со сложной самосовершенствующейся процедурой разрешения конфликтов позволила создать миллионы текстов, отражающих общепринятые представления о реальности. Однако слабое место «Википедии» – фактическая анонимность сотен тысяч ее создателей. Не получая за свой труд ни материального, ни, как правило, даже репутационного вознаграждения, многие находят удовлетворение в продвижении через энциклопедию своих личных взглядов. На снижение этого информационного шума уходит все большая доля ресурсов коллективного разума «Википедии».Простые неправильные решения
Кто бы мог подумать, что «люди с улицы» найдут золото или напишут энциклопедию? Неожиданная эффективность краудсорсинга повлекла за собой завышенные ожидания. Но аморфная «толпа» все же не самый надежный помощник. Starbucks завален предложениями снизить цены. Клиенты InnoCentive анализируют сотни безумных идей в поисках одной стоящей. «Войны правок» сотрясают «Википедию», а ее толковые авторы препираются с дилетантами вместо того, чтобы писать новые статьи. На «толпу» влияют мода и неформальные лидеры, часто она отдает предпочтение «простому, логичному, лежащему на поверхности неправильному решению». А ведь бывают еще и активные провокаторы, засланные конкурентами, или просто развлекающиеся, которые мешают работе и подбрасывают уводящие от цели «вирусные» идеи.
Для эффективного сложения интеллектуальных сил «толпе» необходима внутренняя структура.
В этом, строго говоря, нет ничего неожиданного — так устроена наука, да и в любой жизнеспособной организации есть дифференциация людей на основе опыта, квалификации и успешности. Однако оффлайновые регалии нельзя напрямую заимствовать для онлайна – слишком велики различия в характере деятельности. Это заставляет краудсорнсинговые проекты экспериментировать с так называемой кармой, получаемой за оценки коллег. Но из-за субъективизма оценок карма подвержена накруткам, и сам механизм часто выходит из-под контроля, переставая служить поставленным целям. Поэтому организаторам приходится регулярно менять алгоритмы расчета кармы, что снижает доверие к системе.На сегодня очевидно, что технология качественной самоорганизации «толпы», превращающая ее в мощный коллективный интеллект, не может быть простой. Она должна включать множество процессов и параметров, опираться по возможности на объективные показатели и использовать эффективную защиту от злоупотреблений. Основные принципы перспективных сложных систем коллективного интеллекта в общих чертах уже ясны, и в ближайшие год-два на рынок выйдет новое поколение продуктов этого класса. Один из них — система Witology, в которой за счет соединения целого ряда известных и новых техник создаются условия для формирования и развития коллективного интеллекта в интернет-среде.
Дыхание «большой технологии»
В основу системы Witology положена гибридная социо-семантическая сеть, объектами которой являются как члены сообщества, так и тексты – документы и идеи – с которыми они работают. Начав заниматься некоторой проблемой, участники сообщества выдвигают свои идеи, знакомятся с чужими и обсуждают их. Система отслеживает, кто чьи тексты читает, кто с кем устанавливает дружеские отношения и на основе этих данных запускает многоступенчатый процесс отбора наиболее интересных идей и толковых людей.
Для оценки текстов служит механизм, подобный рынкам предсказаний. Участники сообщества делают ставки на обсуждаемые идеи, пытаясь выделить наиболее ценные из них. В качестве «валюты» при этом используется аналог кармы, а именно, заработанная в ходе деятельности репутация участника. На бирже могут одновременно котироваться прямо противоположные идеи (более того, так обычно и бывает), а их авторы и сторонники в это время продвигают в семантической сети аргументы в пользу своей идеи, стремясь поднять котировки. Распознав достойные идеи на ранних этапах, участник поднимает свою репутацию в качестве визионера.
В системе есть и другие типы репутации, зависящие, например, от того, насколько значимые тексты читает участник сообщества, какова репутация его друзей, и насколько значимые тексты они читают и пишут. Во избежание накруток система учитывает поведение человека при работе с текстом: похож ли паттерн его действий на реальное ознакомление. Так что, просто листая значимые тексты, репутацию не заработаешь. Впрочем, это лишь частный пример того, как может функционировать система репутаций. На практике, чтобы нацелить сообщество на решение нужной задачи, фасилитатор, отвечающий за работу сообщества перед заказчиком, легко вводит новые схемы и правила. Это позволяет удерживать под контролем хаос, служащий в социальных сетях одновременно источником ярких идей и информационного шума, в котором эти идеи теряются.
Общая схема работы состоит в том, чтобы сначала стимулировать появление в системе новых людей и идей, а затем запустить процесс эволюционного отбора среди них. На выходе из этого «перемешивающего слоя» заказчик получает сразу два результата: эффективные идеи, которые смогли выжить в столкновении с конкурентами, и группу толковых людей, хорошо понимающих суть проблемы и подходы к ее решению. Причем, не обязательно, чтобы все они были признанными экспертами. Многие участники коллективного интеллекта ценны не своими специальными познаниями, а, например, коммуникативными навыками и кругом контактов, умением правильно ставить острые вопросы или способностью сжато и ярко формулировать идеи.
Под разные задачи из одного и того же большого сообщества могут выделяться разные группы людей. А закончив очередной проект, участники сохраняют заработанную репутацию и уже с ней подключаются к работе над новыми задачами. Такое сообщество, где всем людям знают цену не по формальной справке о квалификации, а по результатам участия в реальных проектах – это ли не мечта любой кадровой службы? И тут как раз показательно, что система Witology ориентирована (по крайней мере, на первых порах) не на яркие массовые интернет-проекты, а на применение в крупных корпорациях. Их огромные кадровые ресурсы часто недоиспользуются. Административная система просто неспособна обнаружить, например, человека, с четким видением определенной проблемы, работающего в периферийном подразделении. Решения руководства, особенно нового, порой не учитывают важного скрытого знания и привычек персонала, из-за чего встречают непонятное сопротивление. Именно для решения подобных проблем может применяться коллективный интеллект сотрудников, становясь одновременно дополнительным социальным лифтом для наиболее толковых людей.
Пожалуй, наиболее важный вывод, на который наводит знакомство с системой Witology, состоит в том, что для коллективного разума наступает «конец начальной поры». Раньше, когда удивительные социально-информационные эффекты только обнаруживались, пионеры отрасли прямо на коленке создавали и запускали впечатляющие проекты, вроде «Википедии» или «Твиттера». Но сейчас в сфере коллективного интеллекта уже чувствуется дыхание новой «большой технологии». Подобно программированию или автомобилестроению успех здесь скоро будет определяться грамотным соединением множества уже отработанных методов социальной инженерии с инновационными решениями, обеспечивающими четкие конкурентные преимущества.
Версия для печатиhttp://Witology.com/about
Просто о Witology
Просто о Witology
Летом 2009 года командующий войсками США и НАТО в Афганистане генерал Стэнли Маккристал (Stanley McChrystal) участвовал в брифинге в Кабуле. Обсуждалась сложность американской военной стратегии. На большом экране появилась схема, иллюстрирующая структуру проблемы. Около сотни узлов представляли разные группы и интересы, процессы и ресурсы. Сотни стрелок указывали взаимосвязи. «Как только мы поймем этот слайд, мы выиграем войну!» — произнес генерал Маккристал. Аудитория разразилась хохотом.
Слайд из презентации генерала Маккристала. Нажмите для увеличения.
А ведь смеяться не было причин. Никто не надеется в одиночку возвести небоскреб или победить в войне (голливудские супермены не в счет). Почему же в сфере интеллектуальных задач мы ждем гения, единолично решающего любую мегапроблему? У этого недоразумения много причин. К нему подталкивают и популярные книжки об истории изобретений, и личный опыт переживания «эврики», и чисто мировоззренческое увязывание интеллекта с метафизической душой человека.Коллективный разум
Между тем, интеллект, как способность находить решение сложных задач, присущ и животным, и компьютерным системам, и человеческим объединениям. Конечно, многие повседневные задачи успешно решает именно индивидуальный человеческий интеллект, но немало и проблем, которые ему совершенно недоступны. Никто не охватит умом все детали устройства реактивного самолета или мегаполиса, микропроцессора или государства. Это под силу только коллективному интеллекту и, значит, в общем случае он сильнее индивидуального.
Коллективный интеллект — не художественная метафора, а реальное явление, значимо отличающееся от простого механического объединения людей.
Одни и те же сотрудники, сидя за компьютерами, совместно проектируют уникальный самолет, а на профсоюзном собрании бестолково ругаются. Откуда такая разница? Все дело в способе объединения индивидуальных интеллектов в единый «супермозг».Коллективный интеллект формируется, когда между членами группы устанавливаются определенные протоколы взаимодействия. Они позволяют ставить задачи, разбивать их на части, определять приоритеты, запрашивать и получать дополнительную информацию, учитывать и оценивать мнения, сопоставлять варианты решений и, наконец, формулировать итоговый результат.
До недавнего времени коллективные интеллекты формировались только естественным порядком — эволюционно или вокруг харизматичных лидеров.
Но продукты эволюции обычно неэффективны и труднореформируемы (такова, например, бюрократия в государствах и корпорациях), а креативные группы, завязанные на выдающуюся личность, нестабильны и немасштабируемы.Лишь в самые последние годы социальная инженерия и информационные технологии вплотную подошли к возможности целенаправленного искусственного создания мощных коллективных интеллектов, заведомо превосходящих возможности отдельных людей и даже эффективных малых групп, по крайней мере, в решении некоторых классов задач.
Предвестники
Хотя разумные компьютеры вопреки ожиданиям фантастов пока не появились, элементы искусственного интеллекта уже широко применяются в технике. Скажем, обученная нейронная сеть может распознавать образы, не имея для этого четкого алгоритма. Причем интеллектом здесь обладает только сеть в целом. Про ее отдельный элемент-нейрон нельзя сказать, какую именно задачу он решает в сети, но можно оценить его значимость для принятия конкретного решения. Получается, что интеллект нейронной сети определяются не элементами, а архитектурой взаимосвязей между ними.
Во многом это верно и в отношении людей, объединенных в сети, называемые социальными. Жизнь каждого человека протекает в сетях родственников, друзей, коллег. В них есть нормы, циркулируют идеи, выделяются лидеры, принимаются решения. Самым впечатляющим примером коллективного интеллекта на основе социальной сети служит наука с ее системой ученых степеней и взаимного признания экспертов, рецензируемых статей и перекрестных ссылок. Публикации – основной продукт деятельности ученого, а репутация среди коллег – его главное достояние. Наиболее влиятельные работы и их авторы отчетливо выделяются по многочисленным ссылкам на них. Эта система поддерживает высокий уровень компетентности экспертов в самых разных областях. Именно она обеспечила технический прогресс последних веков.
И все же научная сеть работает медленно. Подготовка и публикация статей занимает многие месяцы. Еще дольше формируются репутации. Для многих задач современного бизнеса традиционные научные и бюрократические механизмы поиска идей и выявления толковых людей слишком неповоротливы. Информационные технологии открывают путь к созданию коллективных интеллектов нового типа, более быстрых и многолюдных. Нужно только запрограммировать подходящую для этого архитектуру социальной сети. Ее поиск – важнейший технологический вызовов десятилетия.
Люди и тексты
В 1971 году Рэй Томлинсон из компании BBN отправил по компьютерной сети ARPANETпервое электронное письмо. А в 1989 году Тим Бернерс-Ли в ЦЕРНе впервые связал гиперссылками документы на разных компьютерах. Две важнейших подсистемы Интернета – электронная почта и всемирная паутина – символизируют два подхода к поиску новой платформы для коллективного интеллекта. Почта соединяет между собой людей, формируя социальную сеть, а паутина связывает документы, образуя сеть семантическую.
Очень скоро в этих сетях стали возникать «протоинтеллектуальные» явления.
По почте поползли интернет-черви и цепные письма счастья, веб-сайты испытывали распределенные атаки и так называемый слэшдот-эффект — колоссальный наплыв посетителей, неожиданно привлеченных очередной новостью. Эти явления, подобно мозговым ритмам на энцефалограмме, указывали, что сетевая среда готова стать носителем сложных коллективных явлений.«Социальная» линия развития породила списки рассылки, новостные группы, форумы, блоги. Наконец, появились сервисы социальных сетей, ставшие воплощением концепции «глобальной деревни» футуролога Маршалла Маклюэна и «теории шести рукопожатий» психолога Стэнли Милгрэма, который говорил, что между любыми двумя землянами можно найти цепочку из пяти знакомых. В конкурирующем лагере семантических сетей борьба шла за актуальность и авторитетность информации, арбитрами в которой стали поисковики, ранжирующие сайты и страницы на основе их взаимного цитирования, подобно научным статьям.
Активное сращивание социальных и семантических сетей началось на рубеже веков, когда в интернете стали возникать проекты, объединяющие для решения своих задач усилия множества незнакомых между собой людей. В 2006 году для обозначения этого подхода журнал Wired ввел термин «краудсорсинг» (от англ. crowd— толпа). Однако само явление возникло на несколько лет раньше.
От индивидуализма к сотрудничеству
В 2000 году канадская золотодобывающая компания GoldCorp вопреки обычаям отрасли выложила в открытый доступ полувековой массив данных своей геологоразведки. Выделив призовой фонд в размере 575 тыс. долл., GoldCorp предложила всем желающим «поискать золото на картах». Участники конкурса из 50 стран, используя порой весьма неожиданные идеи, определили в итоге 110 перспективных мест для поискового бурения, и 80% из них оказались продуктивными. Найденные залежи и полученные в результате конкурса знания позволили за несколько лет в 90 раз увеличить обороты компании.
Опыт GoldCorp далеко не единичен. Основанная в 2001 году компания InnoCentive стала предлагать всем желающим за вознаграждение от нескольких тысяч до миллиона долларов решать научно-технические задачи для своих клиентов – сегодня среди них десятки компаний из списка Fortune500, в том числе, например, Procter & Gamble, чей собственный отдел исследований и разработок насчитывает свыше 7 тысяч сотрудников. Однако на InnoCentive «решателей» более 160 тысяч, и нередко кто-то из них сразу знает, как подходить к новой проблеме. За время существования проекта ими было решено около 400 сложных изобретательских задач.
Зеркальный подход состоит в привлечении «толпы» не для решения, а для поиска проблем.
Записи обиженных клиентов в книге жалоб и предложений мало кто читает. Гостевая книга на сайте уже полезнее – в нее заглядывают другие посетители. Если дать им возможность оценивать оставленные предложения, компания получит инструмент для выделения важных пожеланий и повышения удовлетворенности своих клиентов. Конечно, нужно еще завлечь посетителей на сайт, научиться «склеивать» похожие предложения, бороться с накрутками, и, конечно, добиться серьезного отношения сотрудников к творчеству клиентов. Такой подход называют управлением идеями (idea management). С его помощью, всемирная сеть кофеен Starbucks собрала через свой сайт около 25 тысяч предложений, и авторы некоторых идей уже оценили эффект от их внедрения.Но все же ни InnoCentive, ни модели управления идеями нельзя считать полноценным коллективным интеллектом, поскольку здесь каждый участник действует в одиночку. Взаимодействие становится более выраженным на рынках предсказаний (prediction markets) — еще одной модели краудсорсинга, выросшей из тотализаторов и биржевой игры. Здесь пари, заключаемые на события в будущем, котируются на специальной бирже. Кто верит в прогноз, их покупает, кто разуверился – продает, а все мотивы обсуждаются на форуме. Если прогноз сбывается, организаторы расплачиваются с держателями пари по их номинальной цене. За эти деньги организатор на протяжении всех торгов видит по колебаниям биржевой цены, как меняются ожидания сообщества. И во многих случаях такой меркантильный коллективный интеллект заметно превосходит специалистов по точности прогноза.
Витологический краудсорсинг
Еще более плодотворное взаимодействие между участниками наблюдается в «Википедии», которая была основана в том же году, что и InnoCentive. На сегодня это, пожалуй, самый яркий пример краудсорсинга и крупнейшая семантическая сеть, возникшая в рамках одного проекта. Совместная правка текстов, вкупе со сложной самосовершенствующейся процедурой разрешения конфликтов позволила создать миллионы текстов, отражающих общепринятые представления о реальности. Однако слабое место «Википедии» – фактическая анонимность сотен тысяч ее создателей. Не получая за свой труд ни материального, ни, как правило, даже репутационного вознаграждения, многие находят удовлетворение в продвижении через энциклопедию своих личных взглядов. На снижение этого информационного шума уходит все большая доля ресурсов коллективного разума «Википедии».Простые неправильные решения
Кто бы мог подумать, что «люди с улицы» найдут золото или напишут энциклопедию? Неожиданная эффективность краудсорсинга повлекла за собой завышенные ожидания. Но аморфная «толпа» все же не самый надежный помощник. Starbucks завален предложениями снизить цены. Клиенты InnoCentive анализируют сотни безумных идей в поисках одной стоящей. «Войны правок» сотрясают «Википедию», а ее толковые авторы препираются с дилетантами вместо того, чтобы писать новые статьи. На «толпу» влияют мода и неформальные лидеры, часто она отдает предпочтение «простому, логичному, лежащему на поверхности неправильному решению». А ведь бывают еще и активные провокаторы, засланные конкурентами, или просто развлекающиеся, которые мешают работе и подбрасывают уводящие от цели «вирусные» идеи.
Для эффективного сложения интеллектуальных сил «толпе» необходима внутренняя структура.
В этом, строго говоря, нет ничего неожиданного — так устроена наука, да и в любой жизнеспособной организации есть дифференциация людей на основе опыта, квалификации и успешности. Однако оффлайновые регалии нельзя напрямую заимствовать для онлайна – слишком велики различия в характере деятельности. Это заставляет краудсорнсинговые проекты экспериментировать с так называемой кармой, получаемой за оценки коллег. Но из-за субъективизма оценок карма подвержена накруткам, и сам механизм часто выходит из-под контроля, переставая служить поставленным целям. Поэтому организаторам приходится регулярно менять алгоритмы расчета кармы, что снижает доверие к системе.На сегодня очевидно, что технология качественной самоорганизации «толпы», превращающая ее в мощный коллективный интеллект, не может быть простой. Она должна включать множество процессов и параметров, опираться по возможности на объективные показатели и использовать эффективную защиту от злоупотреблений. Основные принципы перспективных сложных систем коллективного интеллекта в общих чертах уже ясны, и в ближайшие год-два на рынок выйдет новое поколение продуктов этого класса. Один из них — система Witology, в которой за счет соединения целого ряда известных и новых техник создаются условия для формирования и развития коллективного интеллекта в интернет-среде.
Дыхание «большой технологии»
В основу системы Witology положена гибридная социо-семантическая сеть, объектами которой являются как члены сообщества, так и тексты – документы и идеи – с которыми они работают. Начав заниматься некоторой проблемой, участники сообщества выдвигают свои идеи, знакомятся с чужими и обсуждают их. Система отслеживает, кто чьи тексты читает, кто с кем устанавливает дружеские отношения и на основе этих данных запускает многоступенчатый процесс отбора наиболее интересных идей и толковых людей.
Для оценки текстов служит механизм, подобный рынкам предсказаний. Участники сообщества делают ставки на обсуждаемые идеи, пытаясь выделить наиболее ценные из них. В качестве «валюты» при этом используется аналог кармы, а именно, заработанная в ходе деятельности репутация участника. На бирже могут одновременно котироваться прямо противоположные идеи (более того, так обычно и бывает), а их авторы и сторонники в это время продвигают в семантической сети аргументы в пользу своей идеи, стремясь поднять котировки. Распознав достойные идеи на ранних этапах, участник поднимает свою репутацию в качестве визионера.
В системе есть и другие типы репутации, зависящие, например, от того, насколько значимые тексты читает участник сообщества, какова репутация его друзей, и насколько значимые тексты они читают и пишут. Во избежание накруток система учитывает поведение человека при работе с текстом: похож ли паттерн его действий на реальное ознакомление. Так что, просто листая значимые тексты, репутацию не заработаешь. Впрочем, это лишь частный пример того, как может функционировать система репутаций. На практике, чтобы нацелить сообщество на решение нужной задачи, фасилитатор, отвечающий за работу сообщества перед заказчиком, легко вводит новые схемы и правила. Это позволяет удерживать под контролем хаос, служащий в социальных сетях одновременно источником ярких идей и информационного шума, в котором эти идеи теряются.
Общая схема работы состоит в том, чтобы сначала стимулировать появление в системе новых людей и идей, а затем запустить процесс эволюционного отбора среди них. На выходе из этого «перемешивающего слоя» заказчик получает сразу два результата: эффективные идеи, которые смогли выжить в столкновении с конкурентами, и группу толковых людей, хорошо понимающих суть проблемы и подходы к ее решению. Причем, не обязательно, чтобы все они были признанными экспертами. Многие участники коллективного интеллекта ценны не своими специальными познаниями, а, например, коммуникативными навыками и кругом контактов, умением правильно ставить острые вопросы или способностью сжато и ярко формулировать идеи.
Под разные задачи из одного и того же большого сообщества могут выделяться разные группы людей. А закончив очередной проект, участники сохраняют заработанную репутацию и уже с ней подключаются к работе над новыми задачами. Такое сообщество, где всем людям знают цену не по формальной справке о квалификации, а по результатам участия в реальных проектах – это ли не мечта любой кадровой службы? И тут как раз показательно, что система Witology ориентирована (по крайней мере, на первых порах) не на яркие массовые интернет-проекты, а на применение в крупных корпорациях. Их огромные кадровые ресурсы часто недоиспользуются. Административная система просто неспособна обнаружить, например, человека, с четким видением определенной проблемы, работающего в периферийном подразделении. Решения руководства, особенно нового, порой не учитывают важного скрытого знания и привычек персонала, из-за чего встречают непонятное сопротивление. Именно для решения подобных проблем может применяться коллективный интеллект сотрудников, становясь одновременно дополнительным социальным лифтом для наиболее толковых людей.
Пожалуй, наиболее важный вывод, на который наводит знакомство с системой Witology, состоит в том, что для коллективного разума наступает «конец начальной поры». Раньше, когда удивительные социально-информационные эффекты только обнаруживались, пионеры отрасли прямо на коленке создавали и запускали впечатляющие проекты, вроде «Википедии» или «Твиттера». Но сейчас в сфере коллективного интеллекта уже чувствуется дыхание новой «большой технологии». Подобно программированию или автомобилестроению успех здесь скоро будет определяться грамотным соединением множества уже отработанных методов социальной инженерии с инновационными решениями, обеспечивающими четкие конкурентные преимущества.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)