Нанопророчества
Замены нанотехнологиям не предвидится, заметил Эрик Дрекслер. Но какое будущее предвидится благодаря им? Свой сценарий, предлагает Николай Ютанов, известный российский писатель-фантаст, редактор, издатель, а кроме того — член рабочей группы по форсайту российского научного центра «Курчатовский институт». Мы публикуем статью Николая Ютанова, подготовленную для журнала «Российские нанотехнологии» в сильно сокращённом варианте.
Бурное развитие информационных технологий в конце XX-начале XXI века обеспечило формирование рынков классического инвестиционного типа и поддерживало существующую послевоенную финансовую систему в течение нескольких десятилетий. Это позволило развить возможности управления и получить важнейший инструмент для регулирования кризисных ситуаций. Совершенно очевидно, что для пролонгации действия классического финансово-кредитного механизма требовалось вскрытие новых рыночных ниш. Для решения поставленной задачи еще в 90-х годах прошлого века в США администрацией У. Клинтона была сформирована технологическая инициатива, которая привела в начале XXI века к формированию общемирового тренда — технологического мейнстрима. Технологический мейнстрим представляет собой взаимосвязанное развитие трех заявленных технологичес
Технология форсайта
Современные форсайтные разработки тесно связаны с техникой сценирования. Формально было показано, что форсайт лучше всего согласуется с моделью сценирования, в которой выделяется общее для всех «неизбежное будущее» и рассматриваются различные версии будущего, каждая из которых содержит в себе это «неизбежное будущее», но не сводится к нему. При этом возможен административный выбор версии развития из числа предложенных.ких направлений: информационного, биотехнологического и нанотехнологического. Эти технологические пакеты, безусловно, задают новые колоссальные рыночные ниши и инициируют в обществе формирование новых политических и культурных механизмов.
Последнее предельно важно и является центральным звеном антикризисных преобразований, поскольку при помощи поставленных на фронтир технологий человечество обретает возможности по управлению знанием, здоровьем и неуязвимостью, а это потребует совсем иных массовых технологий мышления, коммуникации и создания новой ценностной системы, что является необходимым условием для создания системы управления, способной перевести постиндустриальный кризис в управляемый формат.
Задача, возникшая перед мировым сообществом, достаточно сложна и неразрешима в привычных стратегических императивах. Мировая практика проектирования развития сложных систем на ближайшие десятилетия предполагает использование технологии форсайта.
Остановимся на двух важных методах сценирования.
Классическое дискретное сценирование
Континуальное сценирование Классическое дискретное сценирование упаковывает исторические тенденции — тренды в модели мира будущего. Можно придумать несколько способов такой упаковки, отличающихся приоритетами развития, считается, что каждый способ описывает свой сценарий развития или мировую линию (например: рискованный, опережающий, оптимальный, инерционный сценарии, — прим. ред.). В начале, в момент сценирования, все мировые линии совпадают, но чем ближе к горизонту прогноза, тем линии дальше друг от друга, и тем сильнее различаются сценарии. Сценарные развилки определяются исходя из анализа противоречивых трендов, например, дорогие углеводороды-дешевые углеводороды. В этом методе выделяются «точки ветвления» (в качестве такой точки можно рассмотреть, например, выборы на пост президента: одна фигура может открывать спектр альтернативных возможностей, другая — приводит к инерционному сценарию развития, — прим. ред.).
Напротив, континуальное сценирование опирается на концепцию «неизбежного будущего», которое задаётся тремя фундаментальными факторами. Это безальтернативные системно значимые тренды (инерционное будущее), безальтернативное технологическое развитие (технологическое будущее) и безальтернативные политические решения (нормативное будущее). Таким образом, чем ближе момент принятия решения к горизонту прогнозирования, тем меньше свобода выбора. «Неизбежное будущее» определяется решениями, принятыми ранее, и инерцией больших систем. Например, наполняемость средних школ в 2012 году определяется количеством детей, которые родились в 2005 году, и сегодня, в 2009 году, повлиять на это мы уже никак не можем, если не возникает значимой миграции.
Будущее, которое не совместимо с «неизбежным», очевидно, является «невозможным». Любое будущее, включающее в себя целиком «неизбежное будущее» и не содержащее ни одного элемента «невозможного будущего», является версией будущего, сценарием. Понятно, что при таком подходе число сценариев не ограничено. Управление сводится к выбору наиболее устраивающего вас сценария, который называется базовым. Остальные возможности рассматриваются как риски базового сценария.
При анализе развития технологий методом континуального сценирования оказывается, что некоторые технологии тесно связаны между собой. Такие технологии образуют группы, которые развиваются как единое целое. В базовый сценарий такие группы должны входить целиком. Только в этом случае они могут влиять на социальное, экономическое, технологическое развитие.
Такие группы в пространстве технологий называются технологическими пакетами. Формально, технологический пакет — это генетически и функционально связанная совокупность технологий, обладающая системными свойствами. Пакет как целое реализует одну из значимых для данного общества потребностей, возможностей или мифологем. Технологический пакет всегда основывается на некоторой научной дисциплине или системной совокупности таких дисциплин — информационном пакете, опирается на определенные инфраструктуры и требует для своего существования и развития нормативно-правового и институционального оформления. Технологический пакет включает следующие функциональные элементы:
технологии, как физические, так и гуманитарные,
связи между технологиями (функциональные технологические цепочки, генетические, структурные),
базовую научную дисциплину или совокупность таких дисциплин,
базовую инфраструктуру,
базовую институциональную форму,
присоединенное семантическое пространство, т. е. представленность в культуре, в т. ч. в кинематографе и литературе.
Если технологический пакет опирается на оформленную онтологическую картину, он способен самостоятельно развиваться и порождать собственные версии будущего.
Предназначение технологий мэйнстрима — создание инвестиционного плацдарма, позволяющего разрешить текущий экономический кризис. Как итог, мейнстрим становится основой для осуществления глобальных постиндустриальных проектов Технологический мейнстрим
К технологическому мейнстриму относятся три технологических пакета:
информационные технологии,
биотехнологии,
нанотехнологии.
Связующим элементом этой системы должен стать еще один технологический пакет — технологии рационального природопользования. Он включает в себя классическую экологическую парадигму как систему деятельностных ограничений и эвологический принцип, задающий нормы развития. Рациональное природопользование обеспечивает территориальную привязку всех технологий мейнстрима и рассматривается как индустрия по созданию и переформатированию экосистем.
В практике мировых форсайтов мейнстрим определяется как блок ключевых технологий, способных решить проблемы голода, терроризма, загрязнения среды, нехватки энергоносителей, генерирующих и распределяющих мощностей. Эта концепция создавалась как ответ на безусловное требование устойчивого прогресса как минимум развитой части мирового социума.
Следует отметить, что технологический мейнстрим не является согласованной системой. Именно определение лидирующего технологического направления и соотношения его с другими технологиями будут формировать различные версии будущего. При этом основным предназначением технологий мэйнстрима остается создание нового инвестиционного плацдарма, позволяющего разрешить текущий экономический кризис. Как итог, мейнстрим становится основой для осуществления глобальных постиндустриальных проектов.
Будущее, которое не совместимо с «неизбежным», очевидно, является «невозможным». Будущее, включающее целиком «неизбежное будущее» и не содержащее ни одного элемента «невозможного будущего» — версия будущего, сценарий Таким образом, сценарии будущего в настоящий момент определяются, прежде всего, выбором приоритетов технологического развития. Развитие современных информационных и природопользовательских технологий является «неизбежным будущим» всех сценариев общемирового развития. В то же время, быстрое развитие биотехнологий или нанотехнологий порождает особые сценарные ветки: альтернативный сценарий «Биотехнологическая революция» и прорывной сценарий «Квантовая реальность». При этом подразумевается, что соответствующие технологические пакеты формируют собственные онтологии и мифологии.
Исторически пространство фундаментальных исследований в области биотехнологических разработок сохраняется за США и странами, входящими в Европейский Союз, в то время как в России наблюдается сильное отставание, связанное с блокировкой биологических исследований в Советском Союзе в 30-50-х годах XX века. С другой стороны, мощное развитие русского атомно-космического проекта в 40-50-х годах оставило за Россией (наряду с США) первенство в области фундаментальных физических исследованиях. Поэтому для Российской Федерации базовым сценарием технологического развития оказывается сценарий «Квантовая реальность», несмотря на его сложность и масштабность.
При последовательном воплощении в жизнь принятых политических решений по российской нанотехнологической инициативе и при внятном учёте особенностей регионального развития Россия в ближайшие десятилетия может занять значимую нишу на мировых рынках новых высокотехнологичных исследований и производств.
Для Российской Федерации базовым сценарием технологического развития оказывается сценарий «Квантовая реальность», несмотря на его сложность и масштабность Ниже приводится более детальный прогноз развития нанотехнологий с горизонтом сценирования до 2025 года.
Прогноз развития нанотехнологий
2010 год Первые коммерческие образцы нанотехнологических решений для солнечной и водородной энергетики, медицины.
2015 год Увеличение числа коммерческих нанопродуктов, в силу высокой стоимости доступных только в развитых странах, в элитном сегменте потребительского рынка. Инвестиционный ажиотаж в нанотехнологическом секторе. Формирование наряду с рынком нанопродуктов рынка псевдонанопродуктов. Развитие сертификации и стандартизации наноматериалов. Борьба с «наномошенничеством». Развитие метрологической компоненты нанотехнологий.
Широкое освоение решений на основе нанотехнологий в разных отраслях промышленности.
Создание наноаккумулятора высокой энергоёмкости, устойчивого к механическим повреждениям. Первый прототип автомобиля с самовосстанавливающимся покрытием кузова. Использования наноплёнок и иных наноматериалов для улучшения характеристик автомобильных и авиационных двигателей. Аналогично — значительное увеличение КПД турбин силовых установок тепловых электростанций за счёт применения нанопокрытий. Существенное увеличение КПД традиционной энергетики вследствие распространения наноприсадок к топливу, нанопокрытий и т. п.
Освоение конструкционных композитов на базе высокопрочных волокон (фуллереновых трубок) в авиа- и автостроении, военной промышленности.
Использование адгезивных свойств наноматериалов в строительстве трубопроводов.
Развитие «кристаллографической» компоненты нанотехнологий различного назначения: прочностного (абразивные материалы, буровые и обрабатывающие инструменты); оптического (компоненты фотоники).
В медицине применяются «лаборатории на чипе» и иные технологии диагностики, средства точечной доставки лекарств, антимикробные покрытия, биосовместимые материалы. Появляются разработки в области стоматологии.
Появление значимой нанотехнологической инструментальной базы в России.
2020 год Нанотехнологии становятся ключевым элементом конкурентоспособности промышленности. Начало её активной модернизации на основе нанотехнологий.
Первые коммерческие разработки в области фотоники для компьютеров: оптические и квантовые решения. Работающие решения в области квантовой криптографии.
Презентация самовосстанавливающихся материалов для военных целей, создание на их основе бронежилетов, корпусов механизмов.
Нанотехнологии применяются для пошива спецодежды. Новые материалы и структурные решения обеспечивают большую защиту от агрессивной среды, стерильность и т. п.
Массовое распространение нанорешений для модернизации производств, очистки, рециклинга. Создание носимых систем для фильтрации воды.
Появление коммерческого образца атомного нанореактора небольшой мощности с высоким уровнем отработки ядерного топлива, что даёт стимул развитию безлюдных производств в малонаселённых территориях. Переход к локальной генерации тепла и электроэнергии.
Ренессанс космических программ вследствие миниатюризации узлов и увеличения полезной нагрузки.
Дальнейшее распространение наноматериалов в медицине. Имплантаты и лекарства на основе нанотехнологий позволяют лечить ряд ранее неизлечимых заболеваний. Прорыв в области полевой медицины, нейрологии и трансплантологии. Медицинские наноботы и искусственно созданные симбионты.
Растёт различие между элитным и массовым потреблением пищи.
Открываются возможности демографического роста как за счёт повышения рождаемости, так и за счёт увеличения средней продолжительности жизни.
2025 год Пересматриваются и переформатируются на основе механохимии, механотроники и фотоники почти все известные форматы и стандарты жизни, резко увеличивается независимость отдельной семьи и даже отдельного человека.
Появляются наносимбионты живых организмов и человека.
Создание квантовых компьютеров и всеобъемлющей системы защиты данных на основе квантовой криптографии.
На горизонте сценирования в прорывном сценарии «Квантовая реальность» ожидается появление квантовой телепортации и технологизации спутанных состояний. На базе развития фемтотехнологий (в первую очередь фотоники) формируется фемтоэлектроника как сочетание квантовых точек и антиточек. Разрабатываются наноТВЭЛы (высокотехнологичные топливовыделяющие элементы с минимизацией отработанного ядерного топлива) и, как следствие, развивается индустрия нанореакторов.
В течение всего срока сценирования Ускоряется коммерциализация технологических новинок любого плана. Возникает культура быстрого потребления инноваций, кастомизация продуктов, подчёркивание индивидуальности. Мир переживает волны «наномоды», «биомоды», «виртуальной моды». От развития технологий всё больше требуются новые потребительские продукты.
Развитие «чёрного рынка» исследований и разработок, особенно в областях, находящихся под официальным запретом.
Необходимость любым способом нейтрализовать последствия финансовых кризисов приводит к сверхинвестициям в технологическое развитие. На волне этих инвестиций можно ожидать в первую очередь реализации огромных военных программ, сверхдорогих научных проектов, а также новой волны освоения космоса и океана.
По статье журнала «Российские нанотехнологии»
Фото на первой полосе: использована фотография Ивана Пьянова «Одним глазком», участника фотоконкурса «Наука — это красиво!»
Упомянутые организации:
Курчатовский институт
пятница, 26 февраля 2010 г.
^ Интервью с Сергеем Борисовичем Переслегиным.
Интервью с Сергеем Борисовичем Переслегиным.
Президент общественной организации работников науки и культуры «Энциклопедия», Руководитель теоретического отдела Исследовательской группы «Конструирование Будущего»
В.С. – Сергей Борисович! Круг Ваших интересов очень широк: это и военная история и геополитика и прогнозирование. Начинали Вы свой путь как выпускник физического факультета Ленинградского государственного университета. В целом как складывалась траектория Ваших интересов в науке?
С.П. – Начнем с того, что не совсем уверен в том, что то, что я делал, можно называть наукой. Если мне будут говорить, что я занимаюсь не наукой, а антинаукой, или даже скажут лженаукой, я, пожалуй, не обижусь: провести границы между разными способами познания чрезвычайно тяжело. Проблема в том, что наука сейчас находится в состоянии, с моей точки зрения, очень глубокого и очень принципиального кризиса. Само собой разумеется, что я в никоей мере не говорю о кризисе познания как такового или даже научного познания как объективного познания, не зависящего от наблюдателя, но для меня довольно понятно, что натурфилософское познание со вполне определенным типом мышления, тяготеющим к Аристотелевой логике, с попытками выводить все результаты либо из опыта, либо - ссылаясь на некоторые установленные авторитеты, как это принято в гуманитарном познании, похоже достигло своего предела. Само собой разумеется, что никто не собирается рушить существующее здание науки, оно дало человечеству много всего хорошего, но верно и то, что пора строить новое здание.
Если говорить о моей траектории, то, собственно говоря, она и состояла в постепенном осознании этого факта. После окончания физфака ЛГУ я занимался преподаванием физики в специализированном физико-математическом интернате в Петергофе, и уже в этот период я от изучения прямой физики отошел. Уже тогда меня увлекли социальные системы, их исследования с помощью физических методов и методов общей теории систем. Я попытался даже продолжить это дело на профессиональной основе, поступил в аспирантуру в Москве в Институт Системных исследований, но тут развалился Союз со всеми вытекающими последствиями. После чего я занимался всем этим исключительно ради собственного интереса. С 2000 года группа людей, это я, издатель Николай Ютанов, писатель Андрей Столяров, ученый Дмитрий Ивашинцев из Ассоциации русской культуры, создали группу, которая получила называние “Конструирование будущего”. По сути дела, эта была принципиально другая по отношению к существующим до того момента позициям, попытка построить некие тренды развития цивилизации. Вначале пути группа КБ то находилась на чьем-то финансировании, то жила на самообеспечении, иногда мы существовали и в отсутствии какого бы то ни было дохода иногда - в довольно приличных условиях. Мы работаем 5 лет, фактически сейчас наступила другая стадия работы, и КБ сменила другая группа “Санкт-Петербургская школа сценирования”, которая сохранила некую преемственность с группой КБ, та, впрочем, тоже продолжает существовать, но мои научные интересы находятся в “Санкт-Петербургской школе сценирования”. Это, прежде всего, сценирование истории, прошлого и будущего, метод сценарного управления, которым сейчас очень любят заниматься и на Западе и у нас в стране. Такова у меня исследовательская траектория.
В.С. – Ваша работа «Самоучитель игры для шахматной доски» – это книга, прежде всего, по геополитике. Видно, что идеи Данилевского, Бжезинского, Хантингтона, Тойнби, Тартаковского – это тот материал, с которым Вы работаете. С кем-то Вы больше соглашаетесь, с кем-то - меньше. Чьи позиции Вам ближе по геополитике и почему?
С.П. – Я начну с того, что геополитика мне вообще не близка. Геополитика – очень красивое учение, подходящее для ХIХ столетия. На данный момент геополитика состоит из трех основных направлений.
Во-первых, это совершенно классическая, университетская наука о влиянии географических факторов на исторические и социальные процессы. Она была создана в начале ХIХ столетия, к середине ХIХ столетия она уже была довольно развитой и известной дисциплиной. И, по большому счету, к концу XIX столетия она себя исчерпала. Это не значит, что наука стала от этого хуже, она просто решила свои задачи. Фактически любой современный учебник экономической географии по сути рассказывает о том, как работает геополитика в первом научном ее понимании. Такова – первая составляющая.
Вторая составляющая – трансцендентная. Это в нее внес Хаусхофер. В его случае геополитика становится уже не столько наукой, сколько религиозной философией со сложным мистически аппаратом. Это жутко интересно, но не доведено до логического конца. Потому что после Гитлера геополитику Хаусхофера забыли, а там было на что смотреть, с чем не соглашаться или спорить.
Есть третье направление геополитики: геополитика как сугубо прагматичная концепция. Это – американский подход, «озабоченный» тем, как обосновать свои собственные, совершенно корыстные политические, сиюминутные интересы чем-то «разумным, добрым и вечным». Это, собственно, Шлезингер, это , конечно, Бжизинский, я уже не говорю о Хантингтоне. И есть еще то, что соединяет все эти три момента в одно целое. Геополитика есть определенный способ упаковать знания о мире. Не единственный, не лучший, но довольно любопытный. И для тех, кто занимается политической деятельностью, дипломатической деятельностью, юридической деятельностью, эта рамка необходима, ее, по крайней мере, следует учитывать. Например, мало кто понимает, что геополитика по своему существу есть формальное отрицание международного права. Поэтому чрезвычайно интересно наблюдать за американцами, которые одновременно пытаются строить правовое государство и правовую систему отношений в мире и при этом придерживаются, притворяют в жизнь последовательно геополитические концепции Збигнева Бжезинского. Эти две вещи совершенно невозможно делать вместе. У американцев, собственно, и не получается, но при этом, мы наблюдаем, как они стараются.
В.С. – Такие термины как идентичность, антропоток, этнокультурная плита – это те базовые термины, на которых строится Ваша концепция.
С.П.– Дело в том, что в свое время мне и моим коллегам, когда делали работу по антропотокам, нам понадобилось это понятие, мы дали ему собственное толкование, потому что этот термин используется разными авторами в разных смыслах.
В.С. – Как Вы определяете понятие идентичность для себя?
С.П.– Идентичность – это жесткие рамочные убеждения личности, от которых она не может отказаться. При этом нужно иметь ввиду, что эти жесткие рамочные убеждения проявляются, только во взаимодействии с другими убеждениями. Например, если я взаимодействую с разными убеждениями, я проявлю разную идентичность. И это очень любопытный момент. Практически на этом можно построить модель взаимодействия разных идентичностей. В частности, можно прийти к выводу, столь очевидному, сколь и парадоксальному, согласно которому, конфликт будет тем сильнее, чем существеннее онтологические отличия, чем они важнее для картины мира, и чем их меньше. Т.е., если мы с Вами различаемся просто по всем представлениям о мире, у нас практически нет пространства конфликта. Наша взаимная реакция – реакция удивления, некоего непонимания. Типа, ну что с этим дикарем делать, он же просто ребенок, простых вещей не понимает, надо срочно поменять ему стеклянные бусы на золото. И в этом смысле все совершенно нормально. И совсем другое, если совпадает почти все кроме одного. Но это одно чрезвычайно важно, когда разница вот такая небольшая, только в одном пункте, а в остальных они согласны, конфликт возникает очень сильный.
Понятие антропотока вообще не мое, его ввел Сергей Николаевич Градировский. Понятие мне очень нравится, мое определение антропотока – это перенос идентичности, причем любая форма переноса идентичности. Сюда относятся человеческие течения, культурные экспансии и многое, многое другое. Когда говорится об антропотоках, чаще всего все-таки говорится о миграциях, больших человеческих течениях.
Что же касается понятия «этнокультурная плита», то это, фактически, моя попытка разобраться, и в некотором смысле положить на какой-то более или менее естественнонаучный субстрат, с одной стороны, модель цивилизации того же Тойнби, а, с другой стороны, модель пассионарных движений Льва Гумилева . Отрицать, что понятие «этнокультурная плита» генетически связано с концепцией геологических тектонических плит не буду. Другой вопрос, конечно, что этнокультурные плиты ведут себя по-другому. А вообще, наличие здесь определенной и довольно тонкой взаимосвязи интересно и нуждается в исследовании.
В.С. – Это не синонимы: этнокультурная плита и цивилизация?
С.П.– Нет. Цивилизаций на Земле всего три. Мне, по крайней мере известно три, есть некоторые предположения, что существует и четвертая. Можно говорить о существовании европейской цивилизации с основными рабочими ценностями: свободой и познанием, соответственно, индивидуализмом, приоритетом на личное, рациональное и материальное. Можно говорить о существовании цивилизация Востока: Китай, Индия. В самой большей степени это, конечно, Индия. Эта цивилизация строго противоположна европейской, т.к. ориентирована, соответственно, на иррациональное, нематериальное, трансцендентное или духовное, и в общем скорее это – ориентация на группу, чем на отдельного человека. Третья цивилизация – цивилизация Ислама, с ориентацией на группу, но при этом рациональная и материалистически прямая. Наша разница с Исламом только в одном пункте: ориентация на свободу личности или на свободу коллектива. Кстати, в этом отношении коммунизм, конечно, ближе к исламу, чем к европейской культуре, что, собственно говоря, и ислам всегда признавал. Есть еще сейчас точка зрения и я ее разделяю: можно говорить об отдельной Российской цивилизации.
В.Е. – Это не Ваша точка зрения, но Вы ее разделяете?
С.П.– Я так понимаю, что задолго до меня, начиная с Данилевского, кто только эти мысли не высказывал. Просто в рамках того разговора, что предложен мной в «Самоучителе..» получается, что для России свойственны следующие параметры: ориентация на свободу, но не на личность и ориентация не на массу, а на малую группу, то, что я называю доменом, ориентация на материальное, но, похоже, на иррациональное. Цивилизация такого типа уже была в природе, они встречались дважды, с моей точки зрения, правда оба раза довольно неудачно. Это – Ахейская Греция перед дарийским завоеванием и это – кельтская культура Ирландии и Уэльса в начале Средних веков. Мы, похоже, третья попытка создать этот тип отношений с миром, этот тип познания.
В.Е. – Русская цивилизация – цивилизация домена?
С.П. – Да, похоже, Русская или Северная цивилизация – это цивилизация домена и иррациональности. Цивилизаций всего три, может быть, четыре, а плит, в общем, достаточно много. Плита – это проекция цивилизационной структуры на географическую. Я бы сказал, что плита так же связана с географией, как и с цивилизацией, как и с идентичностью. Плита – это единство этноса, ландшафта, семиотического пространства. С одной стороны, от цивилизации здесь дано семиотическое пространство, с другой стороны, плиту формирует этнос и ландшафт. Цивилизация может быть сколь угодно многоэтничная, и уж тем более любая цивилизация ландшафтно инвариантна. С этнокультурными плитами все иначе. Например, сейчас очень сложные процессы происходят в исламской, точнее афро-азиатской плите: она, похоже, раскалывается. И это значит, что единая цивилизация, в общем, в ближайшее время вполне может испытать бифуркацию, и тогда, в исторически значимое время, возникнут две этно-культурные плиты, с довольно разными исламами.
В.С. – Насколько я понял, Африка южнее Сахары находится, с Вашей точки зрения, в неопределенном состоянии?
С.П. – Да, для меня, пока, это – геополитический пустырь, там нет плиты. Там есть, а точнее был, кусочек Европейской плиты в ЮАР, но сейчас его практически нет. Однако есть очень интересный зародыш новой и своей собственной плиты в Кении, поэтому в Африке может вполне возникнуть зачаток своей собственной, особой плиты. Поэтому ситуация с Африкой сейчас неочевидна, вернее она находится в неустойчивом состоянии. Там может быть все что угодно: от создания собственной цивилизации, со своей структурой плит, до, например, и это более вероятная версия, колоссальной гуманитарной катастрофы с десятками и сотнями миллионов погибших. Ситуация неустойчива предельно.
В.С. – Как бы Вы определили кратко положение России с позиций геополитики по этим трем параметрам?
С.П. – Геополитически Россия – страна, которая оправляется, и с трудом от тяжелейшего военного поражения. Она потеряла свои исходные геополитические границы на западе по линии Западная Двина – Днепр. Но, даже не трогая чистую геополитику, просто исходя из классических представлений о формировании нации, Россия в своей индустриальной фазе формировалась совместно с Украиной и Казахстаном. Наше сходство с этими территориями выше, чем у французов с Корсикой, у англичан с Шотландией или с Уэльсом. Потеряв Украину, Россия лишилась правой руки, потеряв Казахстан, Россия лишилась левой ноги. Поэтому геополитически это, сейчас, страна-урод, потерявшая важнейшие территории, отброшенная за естественные границы своей этно-культурной плиты, теряющая население и уже не готовая фактически неоспоримо господствовать над районами Восточной Сибири и Дальнего Востока.
Геоэкономически наше положение кажется еще хуже, чем в геополитике, но это только кажется, потому что в условиях надвигающегося энергетического кризиса, я имею ввиду не столько кризис сырья, о котором все говорят, сколько кризис генерирующих мощностей и кризис распределительных сетей. Россия находится в относительно приличном положении. Лучше, чем у нас, ситуация в Японии, а в остальных странах, до которых я мог дотянуться в процессе аналитики, она хуже чем у нас, включая США. В США ситуация с сетями просто наихудшая в мире. У них в течение 20-ти лет никто почти не вкладывал деньги ни в сети, ни в генерирующие мощности. Это было невыгодно, т.к. в этой области капитал приносил наименьшую отдачу. Из-за этого возникла в мире нехватка энергии, где-то примерно на 100 ГВт (гигаватт). Например, Россия дает где-то 92 ГВт за год, а нехватка в мире где-то порядка 100 ГВт/час, т.е. где-то на страну порядка России не хватает. Очень много. С другой стороны, у нас не так изношены нагрузки и плюс достаточно удачно существует система РАО ЕС с ее централизованным управлением энергетикой. Поэтому, на общем фоне, мы смотримся вполне благопристойн: у нас сейчас развернута широкая программа строительства атомных электростанций и на своей территории, и на экспорт, плюс до сих пор у нас имеются очень приличные запаса нефти, газа, а, вероятнее всего, если поискать, то и урана тоже, и с учетом того, что сейчас экономика вся целиком от начала до конца держится на энергии, то, несмотря на то, что у нас 1% от мировой торговли где-то и около 0,9% мирового производства, необходимо понимать, что наше геоэкономическое положение вполне надежно. Не скажу, что оно является лучшим в мире, но с учетом всех прочих фактов, в первую пятерочку то мы входим по геоэкономическим возможностям.
С геокультурой ситуация плоха одинаково у всех. Геокультурный вектор слишком сложен, если геополитика работает с идентичностями, а геоэкономика работает с обменом и производством, то геокультура работает с уникальностями. А никто не умеет работать с уникальностями, никто не знает, как это делается. Американцы в свое время выиграли Третью мировую войну за счет того, что они перевели конфликт из геополитической логики сперва в геоэкономическую, а потом, когда выяснилось, что это бесполезно, метнулись в геокультурную. Американцы транслировали нам свои культурные коды и заставили ( уговорили) нас их принять, а мы не смогли ответить на это ничем онтологически адекватным. Но сейчас проблема в том, что американцы после своей победы, сами скатились к древнейшим геополитическим методам. Их знамя, в общем, никто не подхватил. И в геокультурном пространстве всего мира наблюдается сильнейшая дифициентность: в мире нигде не хватает геокультурного проектирования.
Но все-таки четыре страны в этом мире ведут более активные геокультурные проекты. Это, прежде всего, это, конечно, Япония. Японцы смогли создать свой великий документ – “Цели Японии в 21 столетии”, и это единственная страна, которая сейчас целенаправленно строит свое будущее, а это означает, что у них есть внутренняя проектность и внутренняя тенденция к развитию. А за счет этого так успешно работает их геокультурная трансляция. Это видно даже по ситуации на рынке культурной продукции.
Дальше мы должны вспомнить Германию, обратите внимание, что во всех важных структурах ЕС либо непосредственно мы видим действия Германии, либо опосредованно основные структуры через Германию функционируют. Поэтому я и говорю, что ЕС в значительной мере германский проект. Если мы у японцев видим больше внешних проявлений, то европейцы занялись такой интересной вещью, как создание принципиально нового вида общности. Ведь ЕС – это не государство и не империя. Одновременно это и государство, и империя. И есть здесь куча недостатков: там дикая, кошмарная бюрократическая система, но ЕС – это новое, и это новое обладает трансляционным потенциалом. Присоединение Восточной Европы к Европе, в смысле к ЕС, не только же связано было с тем, что в ЕС выше уровень жизни, но и тем, что их культура была достаточно притягательна.
Третья страна, ну куда ж денется мировой легион, – Соединенные Штаты Америки. Американский проект, с одной стороны, самый явный из всех, а с другой, самый скрытый из всех. То, что Америка транслирует свой образ жизни всему миру, с этим никто спорить не будет. Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики, достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей, отвечающей когнитивной фазе развития. Отдельные когнитивные личности появлялись с той или иной частотой всегда, но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя и сумели разрешить проблему «скачка» от автоматического научения к автоматическому творчеству. В этот момент население США сразу и навсегда расслоилось на индустриальные массы и очень небольшую когнитивную элиту – «люденов» в терминологии А. и Б. Стругацких.
Четвертая страна, которая находится в этом списке, – это, конечно, Россия. Россию мало слышат, но обратите внимание, уже у себя на территории она очень четко работает. Мы ведь на своей территории не даем осуществиться ни одному их трех остальных проектов, хотя с удовольствием включаем в себя все хорошее, что они дают. Мы берем у японцев их культуру, мы берем у европейцев их представления о демократии, о дискуссии, о правовом государстве, о способах развития, мы берем у американцев их спокойное отношение к деньгам. Мы все это берем, но мы сейчас не находимся ни под волей американского проекта, ни под управлением европейского проекта, ни под провокациями японского. Мы пытаемся строить собственную проектность. И действительно, такие попытки есть, другой вопрос, что они плохо проявлены, но по-хорошему они нигде в мире кроме Японии не отслеживаются.
Я говорил, весь мир геокультурно дефициентен. Но, все-таки, четыре мной упомянутых страны( совокупности стран) выделяются вперед. Если в геополитике у нас все плохо совсем, в геоэкономике плохо все кроме энергетики, но она настолько сейчас важна, что дает возможность держаться впереди, то есть в разряде сильных держав, то в геокультурном плане мы входим в первую четверку.
В.С. – Вы упомянули о евреях, в своей книге Вы ни разу, по-моему, о них не упоминаете. Вы не считаете это политкорректным или просто неактуальным?
С.П. – Политкорректностью я не страдаю, а актуальность этот вопрос, безусловно, имеет. Проблема в том, что я не чувствую себя в нем достаточно компетентным. У меня есть все основания полагать, что государство Израиль находится в серьезнейшем кризисе… Мое общение с израильтянами подтверждает это обстоятельство. Но, современный Израиль – это государство, а учитывать надо всю многотысячелетнюю историю еврейского народа и еврейской государственности. Я с удовольствием бы это сделал, но сейчас просто не чувствую себя в силах это реально написать. Другой вопрос, что с геополитической точки зрения интересно только израильское государство как элемент европейской культуры, совершенно чуждый афро-азиатской плите, а вот с точки зрения мировой проектности интересна как раз еврейская диаспора. Но изучение еврейской диаспоры, как впрочем и китайской, и русской диаспоры, – это тема, которой сейчас только-только, более или менее все начали вплотную заниматься с применением новых методик анализа. Я, например, думаю, что евреи имеют свой геокультурный проект, но он свернут внутрь и не может быть развернут на окружающий мир.
В.С. – А у японцев?
С.П.– А у японцев проект национальный. Понимаете, в чем проблема, четыре страны, о которых я говорил, японцы, и немцы, и американцы борются за право совершить постиндустриальный переход, т.е. создать новую фазу развития в той форме, которая им нравится. Как, например, в свое время англосаксы индустриальный мир создали таким, каким он нравился им. А, насколько я понимаю, народ Израиля, с его диаспоральной основой существования, абсолютно безразличен к вопросу о том, какой из проектов постиндустриального мира будет реализован. Дело в том, что народ Израиля, именно как народ, а не как государство, найдет себе место в любом из этих проектов. И в этом относительная ситуация разницы с Японией. Япония не диаспоральное государство.
В.С. – Ваша книжка вышла в серии “Философия”, но в самом тексте Вы не определяете себя как философа. И, тем не менее, какие философские идеи Вам интересны, какие философские имена Вы можете назвать как интересных для Вас людей?
С.П. – Я всегда люблю начинать ответ на этот вопрос с того, что никогда не отрекался от своей конфессии: я марксист. А это означает, что для меня очень существенны имена Энгельса, в меньшей степени Маркса, безусловно, Богданова, конечно, Ивана Антоновича Ефремова. Дальше, конечно же, я должен буду вспомнить общую теорию систем, а это означает, что я назову такие имена как, Берталанфи, Георгий Шедровицкий, Свидерский. Моя любовь к истории, в том числе к вероятностной истории, заставляет меня очень хорошо относиться к Тойнби и Тартаковскому. Безусловно то, что во мне есть от неопозитивистов (в ком из нас нет чего-то от неопозитивистов – хотел бы я посмотреть) приводит к тому, что я очень высоко ценю величайшего русского философа XX столетия, последнего из великих русских философов, Василия Налимова. В общем, его книга “Спонтанность сознания” была для меня всегда одной из самых важных книг, которые я читал в своей жизни.
В.Е. – Что Вы взяли у Налимова?
С.П. – Налимов ведь тоже начинал как чистый естественник и от естественной науки пришел в философию. И от сугубо классического обычного позитивизма перешел к структурному лингвистическому анализу. И все это у него получается очень естественно. Ну и плюс, естественно, то, что у него сделано в виде правил операций над языками. Дальше – Станислав Лемм. Вообще фигура Лемма очень хорошо известна как фантаста, но как философ он, конечно, гораздо более крупная фигура, чем даже как писатель. Я сейчас не говорю о его последних работах, которые мне еще самому нужно для себя полностью оценить, но «Сумма технологий» так и остается одной из самых интересных книг о настоящем Будущем. Конечно, я вспомню Тимоти Лири и Роберта Уилсона, это американская школа психологии. Это люди, которые создали многоконтурную модель сознания, в которой я очень много и серьезно работаю.
В.С. – В Вашей книге много места уделяется военной тематике. Что можно понять, изучая войну?
С.П.– Все. В войне очень хорошо проявляется творческий общества, потенциал экономики, политики. Понимаете, в войне люди проявляют наиболее архаичные свои черты, а тем самым - наиболее детские, наиболее креативные. Это не означает, что война позитивна. Война это плата за социальность вида homo sapiens , но никак не награда, ибо войной мы платим за то, что существуем в обществе. И эта плата жестокая, но она умеренная, за то, что мы имеем возможность существовать в виде колоссальной социальной системы. Но, поскольку процесс войны, это явление, сопровождает всю историю каждой из цивилизаций и каждой из культур, да, мы имеем возможность, редкую возможность изучать любую культуру, любую цивилизацию, любой их опыт, только изучая их войны.
В.Е. – Прогностическая функция науки для Вас крайне важна. Ваш прогноз о возможности и неизбежности войны для России?
С.П. – Я хочу сразу уточнить: я не занимаюсь прогностикой. Мы занимаемся конструированием будущего, а не предсказанием того, что будет неизбежно. Неизбежное будущее оно будет все равно, хотим мы этого или нет. Есть невозможное будущее, то, которого не получится опять же, что бы мы не делали. Но между невозможным и неизбежным будущим есть масса вариантов, которые называются “реальное будущее” и на него мы можем влиять своими сознательными действиями. Поэтому мы не предсказываем неизбежного будущего, впрочем, оно обычно и так довольно понятно, а вот реальное будущее мы стараемся выбирать, строить и конструировать. В этом отношении то, что я делаю не прогностика.
Я уже сказал, что войны есть неизбежный спутник человеческого развития. С этой точки зрения война – это неизбежное будущее и у нас будет война, неизбежно будет, в ближайшие 10-15 лет России неизбежно предстоит вести крупную войну, но вот какая это будет война – такая, как Вторая Мировая или такая как, например, шестидневная война в 1967 году, это вопрос. Или, вообще, это сможет быть ситуация, при которой война вроде была, и победа есть, а выстрелов не было. Такие войны тоже в истории человечества известны. Вот между этими вариантами войны выбор пока в наших руках, потому что пройдет еще сколько-то лет инерциального развития, и я вынужден буду сказать, что война будет точно вот такая. Ее особенности перейдут в категорию неизбежного будущего. Среди тех, кто занимается теорией сценирования в России, есть грустная пословица, что у России есть только два сценария: инерционный, все будет идти, как идет, и нереалистический.
В.Е. – А это что?
С.П. – А это значит, что все будет идти как-то по-другому, не так, как идет. Вот для того, чтобы для нас была война, скажем так более приемлемой, уже сейчас нужен нереалистический сценарий, то есть нужно выходить за рамки того развития, которое ведет нас прямиком в серьезную войну на Дальнем Востоке с потерей Курил и части Сахалина. Это в лучшем случае.
В.Е. – И противник понятен?
С.П. – Догадайтесь с трех раз. Кто может быть противником? Имейте в виду, что за всю историю Россия никогда не воевала с Китаем, зато очень регулярно воюет с Японией. В прошлом веке русско-японская война открыла картину войн XX столетия. В ней впервые, в очень, пока, еще неявной форме проявились все тенденции, которые дальше стали господствовать в войне. Русско-японская война намного ближе к Первой Мировой или даже ко Второй, чем, скажем, к франко-прусской. И в этом смысле можно сказать, что есть некий Сюжет (с большой буквы), динамический Сюжет, управляющий миром и случайностями, согласно которому вполне вероятно в каждую историческую эпоху новая военная история начинается столкновением России и Японии. Я бы не хотел сейчас дальше углубляться в эту тему, поскольку все равно сейчас на эту тему книжку пишем, она скоро выйдет.
Вернуться
"Рецепта лечения не имею - в мобилизационные планы имперского образца не верю."
Здесь я могу под этим подписаться.
И насчет островов ... Недавно нашел "Интервью с Сергеем Борисовичем Переслегиным" -- Вы можете это Google -- он "руководитель теоретического отдела Исследовательской группы «Конструирование Будущего»". Интересно читать, и в конце такую вещь он пишет:
"В прошлом веке русско-японская война открыла картину войн XX столетия. В ней впервые, в очень, пока, еще неявной форме проявились все тенденции, которые дальше стали господствовать в войне. Русско-японская война намного ближе к Первой Мировой или даже ко Второй, чем, скажем, к франко-прусской. И в этом смысле можно сказать, что есть некий Сюжет (с большой буквы), динамический Сюжет, управляющий миром и случайностями, согласно которому вполне вероятно в каждую историческую эпоху новая военная история начинается столкновением России и Японии. Я бы не хотел сейчас дальше углубляться в эту тему, поскольку все равно сейчас на эту тему книжку пишем, она скоро выйдет."
Понимаю, вы не можете ответить прямо, но...?
Президент общественной организации работников науки и культуры «Энциклопедия», Руководитель теоретического отдела Исследовательской группы «Конструирование Будущего»
В.С. – Сергей Борисович! Круг Ваших интересов очень широк: это и военная история и геополитика и прогнозирование. Начинали Вы свой путь как выпускник физического факультета Ленинградского государственного университета. В целом как складывалась траектория Ваших интересов в науке?
С.П. – Начнем с того, что не совсем уверен в том, что то, что я делал, можно называть наукой. Если мне будут говорить, что я занимаюсь не наукой, а антинаукой, или даже скажут лженаукой, я, пожалуй, не обижусь: провести границы между разными способами познания чрезвычайно тяжело. Проблема в том, что наука сейчас находится в состоянии, с моей точки зрения, очень глубокого и очень принципиального кризиса. Само собой разумеется, что я в никоей мере не говорю о кризисе познания как такового или даже научного познания как объективного познания, не зависящего от наблюдателя, но для меня довольно понятно, что натурфилософское познание со вполне определенным типом мышления, тяготеющим к Аристотелевой логике, с попытками выводить все результаты либо из опыта, либо - ссылаясь на некоторые установленные авторитеты, как это принято в гуманитарном познании, похоже достигло своего предела. Само собой разумеется, что никто не собирается рушить существующее здание науки, оно дало человечеству много всего хорошего, но верно и то, что пора строить новое здание.
Если говорить о моей траектории, то, собственно говоря, она и состояла в постепенном осознании этого факта. После окончания физфака ЛГУ я занимался преподаванием физики в специализированном физико-математическом интернате в Петергофе, и уже в этот период я от изучения прямой физики отошел. Уже тогда меня увлекли социальные системы, их исследования с помощью физических методов и методов общей теории систем. Я попытался даже продолжить это дело на профессиональной основе, поступил в аспирантуру в Москве в Институт Системных исследований, но тут развалился Союз со всеми вытекающими последствиями. После чего я занимался всем этим исключительно ради собственного интереса. С 2000 года группа людей, это я, издатель Николай Ютанов, писатель Андрей Столяров, ученый Дмитрий Ивашинцев из Ассоциации русской культуры, создали группу, которая получила называние “Конструирование будущего”. По сути дела, эта была принципиально другая по отношению к существующим до того момента позициям, попытка построить некие тренды развития цивилизации. Вначале пути группа КБ то находилась на чьем-то финансировании, то жила на самообеспечении, иногда мы существовали и в отсутствии какого бы то ни было дохода иногда - в довольно приличных условиях. Мы работаем 5 лет, фактически сейчас наступила другая стадия работы, и КБ сменила другая группа “Санкт-Петербургская школа сценирования”, которая сохранила некую преемственность с группой КБ, та, впрочем, тоже продолжает существовать, но мои научные интересы находятся в “Санкт-Петербургской школе сценирования”. Это, прежде всего, сценирование истории, прошлого и будущего, метод сценарного управления, которым сейчас очень любят заниматься и на Западе и у нас в стране. Такова у меня исследовательская траектория.
В.С. – Ваша работа «Самоучитель игры для шахматной доски» – это книга, прежде всего, по геополитике. Видно, что идеи Данилевского, Бжезинского, Хантингтона, Тойнби, Тартаковского – это тот материал, с которым Вы работаете. С кем-то Вы больше соглашаетесь, с кем-то - меньше. Чьи позиции Вам ближе по геополитике и почему?
С.П. – Я начну с того, что геополитика мне вообще не близка. Геополитика – очень красивое учение, подходящее для ХIХ столетия. На данный момент геополитика состоит из трех основных направлений.
Во-первых, это совершенно классическая, университетская наука о влиянии географических факторов на исторические и социальные процессы. Она была создана в начале ХIХ столетия, к середине ХIХ столетия она уже была довольно развитой и известной дисциплиной. И, по большому счету, к концу XIX столетия она себя исчерпала. Это не значит, что наука стала от этого хуже, она просто решила свои задачи. Фактически любой современный учебник экономической географии по сути рассказывает о том, как работает геополитика в первом научном ее понимании. Такова – первая составляющая.
Вторая составляющая – трансцендентная. Это в нее внес Хаусхофер. В его случае геополитика становится уже не столько наукой, сколько религиозной философией со сложным мистически аппаратом. Это жутко интересно, но не доведено до логического конца. Потому что после Гитлера геополитику Хаусхофера забыли, а там было на что смотреть, с чем не соглашаться или спорить.
Есть третье направление геополитики: геополитика как сугубо прагматичная концепция. Это – американский подход, «озабоченный» тем, как обосновать свои собственные, совершенно корыстные политические, сиюминутные интересы чем-то «разумным, добрым и вечным». Это, собственно, Шлезингер, это , конечно, Бжизинский, я уже не говорю о Хантингтоне. И есть еще то, что соединяет все эти три момента в одно целое. Геополитика есть определенный способ упаковать знания о мире. Не единственный, не лучший, но довольно любопытный. И для тех, кто занимается политической деятельностью, дипломатической деятельностью, юридической деятельностью, эта рамка необходима, ее, по крайней мере, следует учитывать. Например, мало кто понимает, что геополитика по своему существу есть формальное отрицание международного права. Поэтому чрезвычайно интересно наблюдать за американцами, которые одновременно пытаются строить правовое государство и правовую систему отношений в мире и при этом придерживаются, притворяют в жизнь последовательно геополитические концепции Збигнева Бжезинского. Эти две вещи совершенно невозможно делать вместе. У американцев, собственно, и не получается, но при этом, мы наблюдаем, как они стараются.
В.С. – Такие термины как идентичность, антропоток, этнокультурная плита – это те базовые термины, на которых строится Ваша концепция.
С.П.– Дело в том, что в свое время мне и моим коллегам, когда делали работу по антропотокам, нам понадобилось это понятие, мы дали ему собственное толкование, потому что этот термин используется разными авторами в разных смыслах.
В.С. – Как Вы определяете понятие идентичность для себя?
С.П.– Идентичность – это жесткие рамочные убеждения личности, от которых она не может отказаться. При этом нужно иметь ввиду, что эти жесткие рамочные убеждения проявляются, только во взаимодействии с другими убеждениями. Например, если я взаимодействую с разными убеждениями, я проявлю разную идентичность. И это очень любопытный момент. Практически на этом можно построить модель взаимодействия разных идентичностей. В частности, можно прийти к выводу, столь очевидному, сколь и парадоксальному, согласно которому, конфликт будет тем сильнее, чем существеннее онтологические отличия, чем они важнее для картины мира, и чем их меньше. Т.е., если мы с Вами различаемся просто по всем представлениям о мире, у нас практически нет пространства конфликта. Наша взаимная реакция – реакция удивления, некоего непонимания. Типа, ну что с этим дикарем делать, он же просто ребенок, простых вещей не понимает, надо срочно поменять ему стеклянные бусы на золото. И в этом смысле все совершенно нормально. И совсем другое, если совпадает почти все кроме одного. Но это одно чрезвычайно важно, когда разница вот такая небольшая, только в одном пункте, а в остальных они согласны, конфликт возникает очень сильный.
Понятие антропотока вообще не мое, его ввел Сергей Николаевич Градировский. Понятие мне очень нравится, мое определение антропотока – это перенос идентичности, причем любая форма переноса идентичности. Сюда относятся человеческие течения, культурные экспансии и многое, многое другое. Когда говорится об антропотоках, чаще всего все-таки говорится о миграциях, больших человеческих течениях.
Что же касается понятия «этнокультурная плита», то это, фактически, моя попытка разобраться, и в некотором смысле положить на какой-то более или менее естественнонаучный субстрат, с одной стороны, модель цивилизации того же Тойнби, а, с другой стороны, модель пассионарных движений Льва Гумилева . Отрицать, что понятие «этнокультурная плита» генетически связано с концепцией геологических тектонических плит не буду. Другой вопрос, конечно, что этнокультурные плиты ведут себя по-другому. А вообще, наличие здесь определенной и довольно тонкой взаимосвязи интересно и нуждается в исследовании.
В.С. – Это не синонимы: этнокультурная плита и цивилизация?
С.П.– Нет. Цивилизаций на Земле всего три. Мне, по крайней мере известно три, есть некоторые предположения, что существует и четвертая. Можно говорить о существовании европейской цивилизации с основными рабочими ценностями: свободой и познанием, соответственно, индивидуализмом, приоритетом на личное, рациональное и материальное. Можно говорить о существовании цивилизация Востока: Китай, Индия. В самой большей степени это, конечно, Индия. Эта цивилизация строго противоположна европейской, т.к. ориентирована, соответственно, на иррациональное, нематериальное, трансцендентное или духовное, и в общем скорее это – ориентация на группу, чем на отдельного человека. Третья цивилизация – цивилизация Ислама, с ориентацией на группу, но при этом рациональная и материалистически прямая. Наша разница с Исламом только в одном пункте: ориентация на свободу личности или на свободу коллектива. Кстати, в этом отношении коммунизм, конечно, ближе к исламу, чем к европейской культуре, что, собственно говоря, и ислам всегда признавал. Есть еще сейчас точка зрения и я ее разделяю: можно говорить об отдельной Российской цивилизации.
В.Е. – Это не Ваша точка зрения, но Вы ее разделяете?
С.П.– Я так понимаю, что задолго до меня, начиная с Данилевского, кто только эти мысли не высказывал. Просто в рамках того разговора, что предложен мной в «Самоучителе..» получается, что для России свойственны следующие параметры: ориентация на свободу, но не на личность и ориентация не на массу, а на малую группу, то, что я называю доменом, ориентация на материальное, но, похоже, на иррациональное. Цивилизация такого типа уже была в природе, они встречались дважды, с моей точки зрения, правда оба раза довольно неудачно. Это – Ахейская Греция перед дарийским завоеванием и это – кельтская культура Ирландии и Уэльса в начале Средних веков. Мы, похоже, третья попытка создать этот тип отношений с миром, этот тип познания.
В.Е. – Русская цивилизация – цивилизация домена?
С.П. – Да, похоже, Русская или Северная цивилизация – это цивилизация домена и иррациональности. Цивилизаций всего три, может быть, четыре, а плит, в общем, достаточно много. Плита – это проекция цивилизационной структуры на географическую. Я бы сказал, что плита так же связана с географией, как и с цивилизацией, как и с идентичностью. Плита – это единство этноса, ландшафта, семиотического пространства. С одной стороны, от цивилизации здесь дано семиотическое пространство, с другой стороны, плиту формирует этнос и ландшафт. Цивилизация может быть сколь угодно многоэтничная, и уж тем более любая цивилизация ландшафтно инвариантна. С этнокультурными плитами все иначе. Например, сейчас очень сложные процессы происходят в исламской, точнее афро-азиатской плите: она, похоже, раскалывается. И это значит, что единая цивилизация, в общем, в ближайшее время вполне может испытать бифуркацию, и тогда, в исторически значимое время, возникнут две этно-культурные плиты, с довольно разными исламами.
В.С. – Насколько я понял, Африка южнее Сахары находится, с Вашей точки зрения, в неопределенном состоянии?
С.П. – Да, для меня, пока, это – геополитический пустырь, там нет плиты. Там есть, а точнее был, кусочек Европейской плиты в ЮАР, но сейчас его практически нет. Однако есть очень интересный зародыш новой и своей собственной плиты в Кении, поэтому в Африке может вполне возникнуть зачаток своей собственной, особой плиты. Поэтому ситуация с Африкой сейчас неочевидна, вернее она находится в неустойчивом состоянии. Там может быть все что угодно: от создания собственной цивилизации, со своей структурой плит, до, например, и это более вероятная версия, колоссальной гуманитарной катастрофы с десятками и сотнями миллионов погибших. Ситуация неустойчива предельно.
В.С. – Как бы Вы определили кратко положение России с позиций геополитики по этим трем параметрам?
С.П. – Геополитически Россия – страна, которая оправляется, и с трудом от тяжелейшего военного поражения. Она потеряла свои исходные геополитические границы на западе по линии Западная Двина – Днепр. Но, даже не трогая чистую геополитику, просто исходя из классических представлений о формировании нации, Россия в своей индустриальной фазе формировалась совместно с Украиной и Казахстаном. Наше сходство с этими территориями выше, чем у французов с Корсикой, у англичан с Шотландией или с Уэльсом. Потеряв Украину, Россия лишилась правой руки, потеряв Казахстан, Россия лишилась левой ноги. Поэтому геополитически это, сейчас, страна-урод, потерявшая важнейшие территории, отброшенная за естественные границы своей этно-культурной плиты, теряющая население и уже не готовая фактически неоспоримо господствовать над районами Восточной Сибири и Дальнего Востока.
Геоэкономически наше положение кажется еще хуже, чем в геополитике, но это только кажется, потому что в условиях надвигающегося энергетического кризиса, я имею ввиду не столько кризис сырья, о котором все говорят, сколько кризис генерирующих мощностей и кризис распределительных сетей. Россия находится в относительно приличном положении. Лучше, чем у нас, ситуация в Японии, а в остальных странах, до которых я мог дотянуться в процессе аналитики, она хуже чем у нас, включая США. В США ситуация с сетями просто наихудшая в мире. У них в течение 20-ти лет никто почти не вкладывал деньги ни в сети, ни в генерирующие мощности. Это было невыгодно, т.к. в этой области капитал приносил наименьшую отдачу. Из-за этого возникла в мире нехватка энергии, где-то примерно на 100 ГВт (гигаватт). Например, Россия дает где-то 92 ГВт за год, а нехватка в мире где-то порядка 100 ГВт/час, т.е. где-то на страну порядка России не хватает. Очень много. С другой стороны, у нас не так изношены нагрузки и плюс достаточно удачно существует система РАО ЕС с ее централизованным управлением энергетикой. Поэтому, на общем фоне, мы смотримся вполне благопристойн: у нас сейчас развернута широкая программа строительства атомных электростанций и на своей территории, и на экспорт, плюс до сих пор у нас имеются очень приличные запаса нефти, газа, а, вероятнее всего, если поискать, то и урана тоже, и с учетом того, что сейчас экономика вся целиком от начала до конца держится на энергии, то, несмотря на то, что у нас 1% от мировой торговли где-то и около 0,9% мирового производства, необходимо понимать, что наше геоэкономическое положение вполне надежно. Не скажу, что оно является лучшим в мире, но с учетом всех прочих фактов, в первую пятерочку то мы входим по геоэкономическим возможностям.
С геокультурой ситуация плоха одинаково у всех. Геокультурный вектор слишком сложен, если геополитика работает с идентичностями, а геоэкономика работает с обменом и производством, то геокультура работает с уникальностями. А никто не умеет работать с уникальностями, никто не знает, как это делается. Американцы в свое время выиграли Третью мировую войну за счет того, что они перевели конфликт из геополитической логики сперва в геоэкономическую, а потом, когда выяснилось, что это бесполезно, метнулись в геокультурную. Американцы транслировали нам свои культурные коды и заставили ( уговорили) нас их принять, а мы не смогли ответить на это ничем онтологически адекватным. Но сейчас проблема в том, что американцы после своей победы, сами скатились к древнейшим геополитическим методам. Их знамя, в общем, никто не подхватил. И в геокультурном пространстве всего мира наблюдается сильнейшая дифициентность: в мире нигде не хватает геокультурного проектирования.
Но все-таки четыре страны в этом мире ведут более активные геокультурные проекты. Это, прежде всего, это, конечно, Япония. Японцы смогли создать свой великий документ – “Цели Японии в 21 столетии”, и это единственная страна, которая сейчас целенаправленно строит свое будущее, а это означает, что у них есть внутренняя проектность и внутренняя тенденция к развитию. А за счет этого так успешно работает их геокультурная трансляция. Это видно даже по ситуации на рынке культурной продукции.
Дальше мы должны вспомнить Германию, обратите внимание, что во всех важных структурах ЕС либо непосредственно мы видим действия Германии, либо опосредованно основные структуры через Германию функционируют. Поэтому я и говорю, что ЕС в значительной мере германский проект. Если мы у японцев видим больше внешних проявлений, то европейцы занялись такой интересной вещью, как создание принципиально нового вида общности. Ведь ЕС – это не государство и не империя. Одновременно это и государство, и империя. И есть здесь куча недостатков: там дикая, кошмарная бюрократическая система, но ЕС – это новое, и это новое обладает трансляционным потенциалом. Присоединение Восточной Европы к Европе, в смысле к ЕС, не только же связано было с тем, что в ЕС выше уровень жизни, но и тем, что их культура была достаточно притягательна.
Третья страна, ну куда ж денется мировой легион, – Соединенные Штаты Америки. Американский проект, с одной стороны, самый явный из всех, а с другой, самый скрытый из всех. То, что Америка транслирует свой образ жизни всему миру, с этим никто спорить не будет. Для того чтобы быть гегемоном мира индустриальной экономики, достаточно иметь в своем распоряжении совсем небольшие производительные мощности экономики насыщающей, отвечающей когнитивной фазе развития. Отдельные когнитивные личности появлялись с той или иной частотой всегда, но лишь в Америке конца пятидесятых (или начала шестидесятых) они осознали себя и сумели разрешить проблему «скачка» от автоматического научения к автоматическому творчеству. В этот момент население США сразу и навсегда расслоилось на индустриальные массы и очень небольшую когнитивную элиту – «люденов» в терминологии А. и Б. Стругацких.
Четвертая страна, которая находится в этом списке, – это, конечно, Россия. Россию мало слышат, но обратите внимание, уже у себя на территории она очень четко работает. Мы ведь на своей территории не даем осуществиться ни одному их трех остальных проектов, хотя с удовольствием включаем в себя все хорошее, что они дают. Мы берем у японцев их культуру, мы берем у европейцев их представления о демократии, о дискуссии, о правовом государстве, о способах развития, мы берем у американцев их спокойное отношение к деньгам. Мы все это берем, но мы сейчас не находимся ни под волей американского проекта, ни под управлением европейского проекта, ни под провокациями японского. Мы пытаемся строить собственную проектность. И действительно, такие попытки есть, другой вопрос, что они плохо проявлены, но по-хорошему они нигде в мире кроме Японии не отслеживаются.
Я говорил, весь мир геокультурно дефициентен. Но, все-таки, четыре мной упомянутых страны( совокупности стран) выделяются вперед. Если в геополитике у нас все плохо совсем, в геоэкономике плохо все кроме энергетики, но она настолько сейчас важна, что дает возможность держаться впереди, то есть в разряде сильных держав, то в геокультурном плане мы входим в первую четверку.
В.С. – Вы упомянули о евреях, в своей книге Вы ни разу, по-моему, о них не упоминаете. Вы не считаете это политкорректным или просто неактуальным?
С.П. – Политкорректностью я не страдаю, а актуальность этот вопрос, безусловно, имеет. Проблема в том, что я не чувствую себя в нем достаточно компетентным. У меня есть все основания полагать, что государство Израиль находится в серьезнейшем кризисе… Мое общение с израильтянами подтверждает это обстоятельство. Но, современный Израиль – это государство, а учитывать надо всю многотысячелетнюю историю еврейского народа и еврейской государственности. Я с удовольствием бы это сделал, но сейчас просто не чувствую себя в силах это реально написать. Другой вопрос, что с геополитической точки зрения интересно только израильское государство как элемент европейской культуры, совершенно чуждый афро-азиатской плите, а вот с точки зрения мировой проектности интересна как раз еврейская диаспора. Но изучение еврейской диаспоры, как впрочем и китайской, и русской диаспоры, – это тема, которой сейчас только-только, более или менее все начали вплотную заниматься с применением новых методик анализа. Я, например, думаю, что евреи имеют свой геокультурный проект, но он свернут внутрь и не может быть развернут на окружающий мир.
В.С. – А у японцев?
С.П.– А у японцев проект национальный. Понимаете, в чем проблема, четыре страны, о которых я говорил, японцы, и немцы, и американцы борются за право совершить постиндустриальный переход, т.е. создать новую фазу развития в той форме, которая им нравится. Как, например, в свое время англосаксы индустриальный мир создали таким, каким он нравился им. А, насколько я понимаю, народ Израиля, с его диаспоральной основой существования, абсолютно безразличен к вопросу о том, какой из проектов постиндустриального мира будет реализован. Дело в том, что народ Израиля, именно как народ, а не как государство, найдет себе место в любом из этих проектов. И в этом относительная ситуация разницы с Японией. Япония не диаспоральное государство.
В.С. – Ваша книжка вышла в серии “Философия”, но в самом тексте Вы не определяете себя как философа. И, тем не менее, какие философские идеи Вам интересны, какие философские имена Вы можете назвать как интересных для Вас людей?
С.П. – Я всегда люблю начинать ответ на этот вопрос с того, что никогда не отрекался от своей конфессии: я марксист. А это означает, что для меня очень существенны имена Энгельса, в меньшей степени Маркса, безусловно, Богданова, конечно, Ивана Антоновича Ефремова. Дальше, конечно же, я должен буду вспомнить общую теорию систем, а это означает, что я назову такие имена как, Берталанфи, Георгий Шедровицкий, Свидерский. Моя любовь к истории, в том числе к вероятностной истории, заставляет меня очень хорошо относиться к Тойнби и Тартаковскому. Безусловно то, что во мне есть от неопозитивистов (в ком из нас нет чего-то от неопозитивистов – хотел бы я посмотреть) приводит к тому, что я очень высоко ценю величайшего русского философа XX столетия, последнего из великих русских философов, Василия Налимова. В общем, его книга “Спонтанность сознания” была для меня всегда одной из самых важных книг, которые я читал в своей жизни.
В.Е. – Что Вы взяли у Налимова?
С.П. – Налимов ведь тоже начинал как чистый естественник и от естественной науки пришел в философию. И от сугубо классического обычного позитивизма перешел к структурному лингвистическому анализу. И все это у него получается очень естественно. Ну и плюс, естественно, то, что у него сделано в виде правил операций над языками. Дальше – Станислав Лемм. Вообще фигура Лемма очень хорошо известна как фантаста, но как философ он, конечно, гораздо более крупная фигура, чем даже как писатель. Я сейчас не говорю о его последних работах, которые мне еще самому нужно для себя полностью оценить, но «Сумма технологий» так и остается одной из самых интересных книг о настоящем Будущем. Конечно, я вспомню Тимоти Лири и Роберта Уилсона, это американская школа психологии. Это люди, которые создали многоконтурную модель сознания, в которой я очень много и серьезно работаю.
В.С. – В Вашей книге много места уделяется военной тематике. Что можно понять, изучая войну?
С.П.– Все. В войне очень хорошо проявляется творческий общества, потенциал экономики, политики. Понимаете, в войне люди проявляют наиболее архаичные свои черты, а тем самым - наиболее детские, наиболее креативные. Это не означает, что война позитивна. Война это плата за социальность вида homo sapiens , но никак не награда, ибо войной мы платим за то, что существуем в обществе. И эта плата жестокая, но она умеренная, за то, что мы имеем возможность существовать в виде колоссальной социальной системы. Но, поскольку процесс войны, это явление, сопровождает всю историю каждой из цивилизаций и каждой из культур, да, мы имеем возможность, редкую возможность изучать любую культуру, любую цивилизацию, любой их опыт, только изучая их войны.
В.Е. – Прогностическая функция науки для Вас крайне важна. Ваш прогноз о возможности и неизбежности войны для России?
С.П. – Я хочу сразу уточнить: я не занимаюсь прогностикой. Мы занимаемся конструированием будущего, а не предсказанием того, что будет неизбежно. Неизбежное будущее оно будет все равно, хотим мы этого или нет. Есть невозможное будущее, то, которого не получится опять же, что бы мы не делали. Но между невозможным и неизбежным будущим есть масса вариантов, которые называются “реальное будущее” и на него мы можем влиять своими сознательными действиями. Поэтому мы не предсказываем неизбежного будущего, впрочем, оно обычно и так довольно понятно, а вот реальное будущее мы стараемся выбирать, строить и конструировать. В этом отношении то, что я делаю не прогностика.
Я уже сказал, что войны есть неизбежный спутник человеческого развития. С этой точки зрения война – это неизбежное будущее и у нас будет война, неизбежно будет, в ближайшие 10-15 лет России неизбежно предстоит вести крупную войну, но вот какая это будет война – такая, как Вторая Мировая или такая как, например, шестидневная война в 1967 году, это вопрос. Или, вообще, это сможет быть ситуация, при которой война вроде была, и победа есть, а выстрелов не было. Такие войны тоже в истории человечества известны. Вот между этими вариантами войны выбор пока в наших руках, потому что пройдет еще сколько-то лет инерциального развития, и я вынужден буду сказать, что война будет точно вот такая. Ее особенности перейдут в категорию неизбежного будущего. Среди тех, кто занимается теорией сценирования в России, есть грустная пословица, что у России есть только два сценария: инерционный, все будет идти, как идет, и нереалистический.
В.Е. – А это что?
С.П. – А это значит, что все будет идти как-то по-другому, не так, как идет. Вот для того, чтобы для нас была война, скажем так более приемлемой, уже сейчас нужен нереалистический сценарий, то есть нужно выходить за рамки того развития, которое ведет нас прямиком в серьезную войну на Дальнем Востоке с потерей Курил и части Сахалина. Это в лучшем случае.
В.Е. – И противник понятен?
С.П. – Догадайтесь с трех раз. Кто может быть противником? Имейте в виду, что за всю историю Россия никогда не воевала с Китаем, зато очень регулярно воюет с Японией. В прошлом веке русско-японская война открыла картину войн XX столетия. В ней впервые, в очень, пока, еще неявной форме проявились все тенденции, которые дальше стали господствовать в войне. Русско-японская война намного ближе к Первой Мировой или даже ко Второй, чем, скажем, к франко-прусской. И в этом смысле можно сказать, что есть некий Сюжет (с большой буквы), динамический Сюжет, управляющий миром и случайностями, согласно которому вполне вероятно в каждую историческую эпоху новая военная история начинается столкновением России и Японии. Я бы не хотел сейчас дальше углубляться в эту тему, поскольку все равно сейчас на эту тему книжку пишем, она скоро выйдет.
Вернуться
"Рецепта лечения не имею - в мобилизационные планы имперского образца не верю."
Здесь я могу под этим подписаться.
И насчет островов ... Недавно нашел "Интервью с Сергеем Борисовичем Переслегиным" -- Вы можете это Google -- он "руководитель теоретического отдела Исследовательской группы «Конструирование Будущего»". Интересно читать, и в конце такую вещь он пишет:
"В прошлом веке русско-японская война открыла картину войн XX столетия. В ней впервые, в очень, пока, еще неявной форме проявились все тенденции, которые дальше стали господствовать в войне. Русско-японская война намного ближе к Первой Мировой или даже ко Второй, чем, скажем, к франко-прусской. И в этом смысле можно сказать, что есть некий Сюжет (с большой буквы), динамический Сюжет, управляющий миром и случайностями, согласно которому вполне вероятно в каждую историческую эпоху новая военная история начинается столкновением России и Японии. Я бы не хотел сейчас дальше углубляться в эту тему, поскольку все равно сейчас на эту тему книжку пишем, она скоро выйдет."
Понимаю, вы не можете ответить прямо, но...?
^ Как повлиять на Неизбежное Будущее В ожидании гибели богов
Как повлиять на Неизбежное Будущее В ожидании гибели богов
2006-05-30 / Сергей Переслегин - писатель, эксперт ЦСР "Северо-Запад", президент Фонда "Энциклопедия".
Текущий момент характерен, интересен и страшен тем, что неизбежное будущее почти смыскается с невозможным.
Мы живем в конце эпохи.
Сальвадор Дали. Сон Христофора Колумба (Открытие Америки). 1959
Говорят, что будущее легко предсказать, но трудно предсказать его точно. В действительности история вероятностна, и поэтому никакого «правильного» прогноза не существует: версия, которую мы предвидим и выстраиваем, может стать Текущей Реальностью, а может ею и не стать. От нас это слабо зависит, хотя есть такие прогнозы, которые имеют тенденцию проектно сбываться. Например, сценарное предвидение аналитиков ЦРУ о грядущем распаде России. Как в известной хулиганской присказке: «Я знаю точно, наперед – // Сегодня кто-нибудь умрет. // Я знаю где, и знаю как, // Я не гадалка, я – маньяк»…
Но у всех вариантов существует общее ядро. В теории сценирования оно носит название «Неизбежного Будущего». Что бы мы ни делали сейчас, какие бы решения ни принимали – поезд мгновенно остановить невозможно. Социальные системы обладают огромной инерцией, и некоторая часть Будущего принципиально неотвратима.
Есть, напротив, «Невозможное Будущее»: варианты развития, запрещенные известными законами. Например, невозможна глобальная термоядерная война, это противоречит «закону неубывания структурности сложной системы». Нельзя повысить рождаемость среди титульного населения постиндустриальной страны выше, чем до 1,9 ребенка на семью – так утверждает «демографическая теорема». Нереализуема принятая лидерами G8 концепция «устойчивого развития» – здесь в роли «принципов запрета» могут выступить хоть законы диалектики, хоть методы вполне стандартного геополитического анализа.
Также в разделе:
Кадры в кадре
В поисках эффективного госслужащего
Мастер государственного управления
Механизмы формирования политического класса
Человек (не) на своем месте
Между действиями чиновников и их благополучием должна быть четкая обратная связь
Не отзывчивые. Даже не рациональные
Административные преобразования последних лет не повысили качество кадров госслужбы
Между Неизбежным и Невозможным Будущим лежит Реальное Будущее, которое вариантно. Выбор одного из вариантов подразумевает переход к единственному Базовому Сценарию и последующий возврат к проектной деятельности. Вы проектируете Будущее вместо того, чтобы предсказывать его.
Базовый Сценарий, реализованный в виде проекта или мегапроекта, может быть руководством к действию или же ничем. Беда России в том и состоит, что в стране наблюдается паралич политической воли, который затрудняет переход от сценирования Будущего к его проектированию. Эксперты шутят: «У нас в стране есть только два сценария – инерционный и нереалистический».
Впрочем, нет худа без добра: именно из-за отсутствия политической воли на уровне высших элит Россия смогла избежать включения в чужие конструкции Будущего, так что пока еще мы не потеряли шансов обрести субъектный статус.
Ни у кого нет монополии на разработку сценариев Будущего. Это – сложная работа, требующая коллективных усилий. Япония, например, создала для этой цели специальную комиссию, в которую вошли ученые, политики, представители деловых кругов, писатели, деятели культуры, военные, космонавт и даже гейши. Результатом работы этой исследовательской группы стал замечательный документ «Внутренняя граница. Цели Японии в XXI веке», в соответствии с которым страна приводит свою Конституцию – не больше и не меньше. Важную роль в реализации этого проекта играют, в частности, художники-мультипликаторы, чья деятельность способствовала распространению в мире моды на анимэ.
Текущий момент характерен, интересен и страшен тем, что резко снижается вариантность Будущего, иначе говоря, Неизбежное почти смыкается с Невозможным, оставляя очень тонкий «зазор» для самостоятельного исторического творчества.
Мы живем в конце эпохи. Индустриальный мир достиг предела своего развития, и все четыре базовых вида деятельности Человечества – познание, обучение (воспроизводство накопленной информации), управление и производство – находятся в тяжелом кризисе. Падает производительность капитала и растет норма эксплуатации. Уменьшается возраст потери познавательной активности у детей, и школа уже не в состоянии с этим справиться, в результате чего резко снижается уровень грамотности и теряется онтологическая «рамка». Слабеет эффективность труда ученых: по критерию производства новых смыслов на одного исследователя мы опустились на уровень «темных веков». Управленческие системы, напротив, захлебываются в избытке информации, которая уже не может быть обработана в реальном времени. Разрушаются привычные международные и национальные организующие структуры. Нарастает антропоток, и очевидно, что уже скоро можно будет говорить о новом «великом переселении народов».
Все это указывает на приближение общества к постиндустриальному барьеру. И если этот барьер обладает теми же свойствами, что индустриальный и неолитический, мы находимся перед необходимостью предсказать вступление Человечества в один из наиболее критических периодов развития за всю его историю.
Мировая нестабильность проявится прежде всего в военной области. Возможны серьезный конфликт масштаба мировых войн или цепь локальных столкновений в середине второго – начале третьего десятилетия нынешнего века. Одной из предпосылок этого станет энергетическая проблема, проявляющаяся не столько как нехватка сырья, сколько как кризис генерирующих мощностей и распределительных сетей. Данный кризис, в частности, положит конец промышленному росту Китая, что послужит причиной внутреннего кризиса в этой стране по типу «перестройки», если не гражданской войны. Вообще, насколько можно судить, «фокусом» конфликтов первой половины XXI века станет Азиатско-Тихоокеанский регион.
Другим важным фактором станет рост внутренней нестабильности в ряде стран, осуществляющих постиндустриальные преобразования. Две различные во всем структуры – умирающая индустриальная и рождающаяся когнитивная – вступят в смертельную схватку между собой. Это проявится в росте насилия, резком изменении статистики катастроф, преступности и самоубийств, что сделает неизбежным переход ряда стран к агрессивной внешней политике во имя утилизации энергии молодежи и стабилизации внутреннего положения.
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме
Разместить в LiveJournalТаково Неизбежное Будущее, которое, однако, еще можно превратить из «катастрофического» в «сложное и неоднозначное». Этим занимаются четыре великие державы современности, акторы собственных постиндустриальных проектов: Япония, США, Германия (Евросоюз) и Россия.
2006-05-30 / Сергей Переслегин - писатель, эксперт ЦСР "Северо-Запад", президент Фонда "Энциклопедия".
Текущий момент характерен, интересен и страшен тем, что неизбежное будущее почти смыскается с невозможным.
Мы живем в конце эпохи.
Сальвадор Дали. Сон Христофора Колумба (Открытие Америки). 1959
Говорят, что будущее легко предсказать, но трудно предсказать его точно. В действительности история вероятностна, и поэтому никакого «правильного» прогноза не существует: версия, которую мы предвидим и выстраиваем, может стать Текущей Реальностью, а может ею и не стать. От нас это слабо зависит, хотя есть такие прогнозы, которые имеют тенденцию проектно сбываться. Например, сценарное предвидение аналитиков ЦРУ о грядущем распаде России. Как в известной хулиганской присказке: «Я знаю точно, наперед – // Сегодня кто-нибудь умрет. // Я знаю где, и знаю как, // Я не гадалка, я – маньяк»…
Но у всех вариантов существует общее ядро. В теории сценирования оно носит название «Неизбежного Будущего». Что бы мы ни делали сейчас, какие бы решения ни принимали – поезд мгновенно остановить невозможно. Социальные системы обладают огромной инерцией, и некоторая часть Будущего принципиально неотвратима.
Есть, напротив, «Невозможное Будущее»: варианты развития, запрещенные известными законами. Например, невозможна глобальная термоядерная война, это противоречит «закону неубывания структурности сложной системы». Нельзя повысить рождаемость среди титульного населения постиндустриальной страны выше, чем до 1,9 ребенка на семью – так утверждает «демографическая теорема». Нереализуема принятая лидерами G8 концепция «устойчивого развития» – здесь в роли «принципов запрета» могут выступить хоть законы диалектики, хоть методы вполне стандартного геополитического анализа.
Также в разделе:
Кадры в кадре
В поисках эффективного госслужащего
Мастер государственного управления
Механизмы формирования политического класса
Человек (не) на своем месте
Между действиями чиновников и их благополучием должна быть четкая обратная связь
Не отзывчивые. Даже не рациональные
Административные преобразования последних лет не повысили качество кадров госслужбы
Между Неизбежным и Невозможным Будущим лежит Реальное Будущее, которое вариантно. Выбор одного из вариантов подразумевает переход к единственному Базовому Сценарию и последующий возврат к проектной деятельности. Вы проектируете Будущее вместо того, чтобы предсказывать его.
Базовый Сценарий, реализованный в виде проекта или мегапроекта, может быть руководством к действию или же ничем. Беда России в том и состоит, что в стране наблюдается паралич политической воли, который затрудняет переход от сценирования Будущего к его проектированию. Эксперты шутят: «У нас в стране есть только два сценария – инерционный и нереалистический».
Впрочем, нет худа без добра: именно из-за отсутствия политической воли на уровне высших элит Россия смогла избежать включения в чужие конструкции Будущего, так что пока еще мы не потеряли шансов обрести субъектный статус.
Ни у кого нет монополии на разработку сценариев Будущего. Это – сложная работа, требующая коллективных усилий. Япония, например, создала для этой цели специальную комиссию, в которую вошли ученые, политики, представители деловых кругов, писатели, деятели культуры, военные, космонавт и даже гейши. Результатом работы этой исследовательской группы стал замечательный документ «Внутренняя граница. Цели Японии в XXI веке», в соответствии с которым страна приводит свою Конституцию – не больше и не меньше. Важную роль в реализации этого проекта играют, в частности, художники-мультипликаторы, чья деятельность способствовала распространению в мире моды на анимэ.
Текущий момент характерен, интересен и страшен тем, что резко снижается вариантность Будущего, иначе говоря, Неизбежное почти смыкается с Невозможным, оставляя очень тонкий «зазор» для самостоятельного исторического творчества.
Мы живем в конце эпохи. Индустриальный мир достиг предела своего развития, и все четыре базовых вида деятельности Человечества – познание, обучение (воспроизводство накопленной информации), управление и производство – находятся в тяжелом кризисе. Падает производительность капитала и растет норма эксплуатации. Уменьшается возраст потери познавательной активности у детей, и школа уже не в состоянии с этим справиться, в результате чего резко снижается уровень грамотности и теряется онтологическая «рамка». Слабеет эффективность труда ученых: по критерию производства новых смыслов на одного исследователя мы опустились на уровень «темных веков». Управленческие системы, напротив, захлебываются в избытке информации, которая уже не может быть обработана в реальном времени. Разрушаются привычные международные и национальные организующие структуры. Нарастает антропоток, и очевидно, что уже скоро можно будет говорить о новом «великом переселении народов».
Все это указывает на приближение общества к постиндустриальному барьеру. И если этот барьер обладает теми же свойствами, что индустриальный и неолитический, мы находимся перед необходимостью предсказать вступление Человечества в один из наиболее критических периодов развития за всю его историю.
Мировая нестабильность проявится прежде всего в военной области. Возможны серьезный конфликт масштаба мировых войн или цепь локальных столкновений в середине второго – начале третьего десятилетия нынешнего века. Одной из предпосылок этого станет энергетическая проблема, проявляющаяся не столько как нехватка сырья, сколько как кризис генерирующих мощностей и распределительных сетей. Данный кризис, в частности, положит конец промышленному росту Китая, что послужит причиной внутреннего кризиса в этой стране по типу «перестройки», если не гражданской войны. Вообще, насколько можно судить, «фокусом» конфликтов первой половины XXI века станет Азиатско-Тихоокеанский регион.
Другим важным фактором станет рост внутренней нестабильности в ряде стран, осуществляющих постиндустриальные преобразования. Две различные во всем структуры – умирающая индустриальная и рождающаяся когнитивная – вступят в смертельную схватку между собой. Это проявится в росте насилия, резком изменении статистики катастроф, преступности и самоубийств, что сделает неизбежным переход ряда стран к агрессивной внешней политике во имя утилизации энергии молодежи и стабилизации внутреннего положения.
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме
Разместить в LiveJournalТаково Неизбежное Будущее, которое, однако, еще можно превратить из «катастрофического» в «сложное и неоднозначное». Этим занимаются четыре великие державы современности, акторы собственных постиндустриальных проектов: Япония, США, Германия (Евросоюз) и Россия.
^ Методика «Неизбежное будущее»
Методика «Неизбежное будущее»
Пространство сценирования должно пониматься, как совокупность всех вариаций будущего, имеющих приемлемую вероятность реализации (другими словами, тех сценариев будущего, которые могут быть получены из Настоящего допустимыми ситуационно-инвариантными управленческими действиями).
При проведении сценарного анализа, обычно, считается, что пространство возможностей дискретно и исчерпывается предложенным Заказчику набором сценариев. Как правило, указывается инерционный сценарий (что будет, если ничего не делать?1) и возможные пути отклонения от него. Для каждого такого отклонения рисуется «окно возможностей», внутри которого могут быть приняты управленческие решения, модифицирующие реальность, то есть, отклоняющие развитие системы от инерционного сценария. Неявно предполагается, что после прохождения «окна выбора» изменить сделанный выбор нельзя, и дальнейшее развитие будет носить фиксированный характер до следующей «точки ветвления».
Рискованный сценарий
Опережающий сценарий
Резервный сценарий
Оптимальный сценарий
Сценарий «запоздавшего выбора»
Инерционный сценарий
Варианты
Время
Выбор 1
Выбор 2
Выбор 3
Выбор 4
Выбор 5
Хотя такая схема и распространена, особенно в бизнес-сценировании, необходимо принять во внимание следующие простые соображения:
Содержание сценариев определяется характером «сценарных растяжек», которые выбираются с достаточной степенью свободы. Эти «растяжки», конечно, не вполне произвольны: они должны упаковывать некоторые наблюдаемые тренды и содержать определенную амбивалентность2, но таких амбивалентных трендов может быть выделено много.
Во всяком случае, характер «развилок» определяется тем, в какой логике (политической, технологической, деловой, управленческой...) осуществляется сценарная сборка.
«Сценарная развилка» может быть двух-, трех- и многовариантной. Этот выбор также содержит личное решение.
Количество сценариев может быть определено как произведение числа развилок и их вариантности. При этом три «тройные» развилки порождают 27 независимых сценариев, а четыре «двойные» – 16. В действительности, число значимых развилок намного более велико, а сравнительный анализ хотя бы двух десятков сценариев едва ли возможен. Таким образом, одним из важных элементов техники сценирования является редуцирование количества сценариев до потребностей конкретного Заказчика, при этом, обычно, число сценариев колеблется между четырьмя и восемью. Понятно, что такое упрощение сценарного пространства также форматируется поставленной задачей.
Еще больше свободы содержит в себе процедура определения границ «окон выбора», что же касается событийного наполнения сценария, то оно почти в полной мере определяется полем сопутствующих форсайтных исследований и гипотезами разработчика.
Наконец, язык сценирования не вполне адекватен языку принятия решений. Как правило, «окно выбора» заключает в себе не единовременное управленческое действие, а выбор определенной стратегии, которая, как и любая стратегия, может быть не реализована.
Вышесказанное, отнюдь, не надо понимать в том смысле, что метод сценирования исключительно субъективен и дает случайные результаты. Однако, подход к сценированию, как к процедуре, организующей исчерпывающее дискретное пространство выбора – недостаточен.
Альтернативный подход построен на представлении о «неизбежном будущем». «Неизбежное будущее» определяется безальтернативными трендами и никоим образом не зависит от принятых управленческих решений3. «Невозможное будущее» представляет собой версии развития социосистемы, несовместные с «неизбежным будущим».
Любая область в пространстве вероятностей, которая включает в себя «неизбежное будущее», но не пересекает «границу невозможного», является допустимой версией развития. С любой такой версией может быть ассоциирован сценарий.
Чем меньше горизонт прогнозирования, тем ближе смыкаются границы неизбежного и невозможного.
Пространство сценирования включает в себя любые допустимые конфигурации развития, и, следовательно, формально число сценариев является бесконечным.
III
II
I
Пространство выбора
Время
Невозможное будущее
«Граница неизбежного»
Настоящее
Неизбежное будущее
«Граница невозможного"
Варианты (сценарии) будущего
Управленческое решение
В этом подходе деятельность лица, принимающего решение, заключается в выборе субъективно наиболее приемлемой версии развития. Такая версия в обязательном порядке включает в себя «неизбежное будущее», но на больших временных горизонтах может быть намного богаче его.
Процедура сценирования понимается как один из наиболее удобных и адекватных способов описания пространства выбора: сценирование придает этому пространству структуру. В сущности, сценирование упрощает и факторизует выбор, задавая «координатные векторы» – крайние и наиболее «чистые» версии развития («сценарные орты»). Такие «орты» являются допустимыми, но не самыми вероятными исходами: на практике, они маркируют «границу невозможного». Сценирование выполнено грамотно, если любой разумный сценарий может быть описан через содержание «ортов».
Понятно, что «орты» могут быть выбраны различными способами, но если их система ортогональна (ни один «орт» не может быть выражен через другие) и полна (любой разумный сценарий может быть раскрыт чрез «орты»), то произвол в выборе «ортов» не будет влиять на управленческие решения. На практике, требование полноты выполняется «в пределах возможного», поскольку Реальность не исчерпывается конечным набором выборов.
Задача сценариста сводится к построению наиболее адекватной системы «ортов» – сценариев, генерализующих тренды и маркирующих сценарные «растяжки». Такие сценарии, конечно, являются граничными, и вероятность их реализации крайне мала, хотя, и не равна нулю.
Задачей управленца является выбор сценарной траектории в пространстве «ортов» – фиксация Базового сценария. Реализация Базового сценария носит проектный характер, при этом все возможные альтернативы Базовому сценарию рассматриваются, как его риски.
Сравним оба подхода к сценированию будущего:
Дискретный сценарный анализ
(ситуационный анализ)
Континуальный сценарный анализ (прогностический анализ)
Количество возможных версий развития Конечно Бесконечно
Сценарии понимаются как: Версии развития Орты, определяющие пространство развития
Сценарный инвариант Инерционный сценарий Неизбежное будущее
Управленческая практика Выбор варианта развития (директивное управление) Проектирование реализации Базового сценария (проектное управление)
Базовый сценарий Один из вариантов развития, субъективно наиболее привлекательный Субъективно привлекательная траектория в пространстве развития, как правило, не совпадающая ни с одним из «ортов»
Временные ограничения на принятие решения «Окно выбора» Горизонт прогнозирования (с течением времени границы невозможного и неизбежного меняются, что ограничивает выбор: некоторые возможности можно было реализовать «вчера», но не «сегодня»
Зависимость от выбора системы «растяжек» Формальная Калибровочная (смена системы ортов меняет описание базового сценария, но не проект его реализации)
Заметим здесь, что на малых горизонтах прогнозирования, когда «граница невозможности» практически совпадает с «границей неизбежности», оба подхода к сценированию дают одинаковый результат.
This is the html version of the file http://www.foresight-russia.ru/core/download?objectURI=56.
Google automatically generates html versions of documents as we crawl the web.
Пространство сценирования должно пониматься, как совокупность всех вариаций будущего, имеющих приемлемую вероятность реализации (другими словами, тех сценариев будущего, которые могут быть получены из Настоящего допустимыми ситуационно-инвариантными управленческими действиями).
При проведении сценарного анализа, обычно, считается, что пространство возможностей дискретно и исчерпывается предложенным Заказчику набором сценариев. Как правило, указывается инерционный сценарий (что будет, если ничего не делать?1) и возможные пути отклонения от него. Для каждого такого отклонения рисуется «окно возможностей», внутри которого могут быть приняты управленческие решения, модифицирующие реальность, то есть, отклоняющие развитие системы от инерционного сценария. Неявно предполагается, что после прохождения «окна выбора» изменить сделанный выбор нельзя, и дальнейшее развитие будет носить фиксированный характер до следующей «точки ветвления».
Рискованный сценарий
Опережающий сценарий
Резервный сценарий
Оптимальный сценарий
Сценарий «запоздавшего выбора»
Инерционный сценарий
Варианты
Время
Выбор 1
Выбор 2
Выбор 3
Выбор 4
Выбор 5
Хотя такая схема и распространена, особенно в бизнес-сценировании, необходимо принять во внимание следующие простые соображения:
Содержание сценариев определяется характером «сценарных растяжек», которые выбираются с достаточной степенью свободы. Эти «растяжки», конечно, не вполне произвольны: они должны упаковывать некоторые наблюдаемые тренды и содержать определенную амбивалентность2, но таких амбивалентных трендов может быть выделено много.
Во всяком случае, характер «развилок» определяется тем, в какой логике (политической, технологической, деловой, управленческой...) осуществляется сценарная сборка.
«Сценарная развилка» может быть двух-, трех- и многовариантной. Этот выбор также содержит личное решение.
Количество сценариев может быть определено как произведение числа развилок и их вариантности. При этом три «тройные» развилки порождают 27 независимых сценариев, а четыре «двойные» – 16. В действительности, число значимых развилок намного более велико, а сравнительный анализ хотя бы двух десятков сценариев едва ли возможен. Таким образом, одним из важных элементов техники сценирования является редуцирование количества сценариев до потребностей конкретного Заказчика, при этом, обычно, число сценариев колеблется между четырьмя и восемью. Понятно, что такое упрощение сценарного пространства также форматируется поставленной задачей.
Еще больше свободы содержит в себе процедура определения границ «окон выбора», что же касается событийного наполнения сценария, то оно почти в полной мере определяется полем сопутствующих форсайтных исследований и гипотезами разработчика.
Наконец, язык сценирования не вполне адекватен языку принятия решений. Как правило, «окно выбора» заключает в себе не единовременное управленческое действие, а выбор определенной стратегии, которая, как и любая стратегия, может быть не реализована.
Вышесказанное, отнюдь, не надо понимать в том смысле, что метод сценирования исключительно субъективен и дает случайные результаты. Однако, подход к сценированию, как к процедуре, организующей исчерпывающее дискретное пространство выбора – недостаточен.
Альтернативный подход построен на представлении о «неизбежном будущем». «Неизбежное будущее» определяется безальтернативными трендами и никоим образом не зависит от принятых управленческих решений3. «Невозможное будущее» представляет собой версии развития социосистемы, несовместные с «неизбежным будущим».
Любая область в пространстве вероятностей, которая включает в себя «неизбежное будущее», но не пересекает «границу невозможного», является допустимой версией развития. С любой такой версией может быть ассоциирован сценарий.
Чем меньше горизонт прогнозирования, тем ближе смыкаются границы неизбежного и невозможного.
Пространство сценирования включает в себя любые допустимые конфигурации развития, и, следовательно, формально число сценариев является бесконечным.
III
II
I
Пространство выбора
Время
Невозможное будущее
«Граница неизбежного»
Настоящее
Неизбежное будущее
«Граница невозможного"
Варианты (сценарии) будущего
Управленческое решение
В этом подходе деятельность лица, принимающего решение, заключается в выборе субъективно наиболее приемлемой версии развития. Такая версия в обязательном порядке включает в себя «неизбежное будущее», но на больших временных горизонтах может быть намного богаче его.
Процедура сценирования понимается как один из наиболее удобных и адекватных способов описания пространства выбора: сценирование придает этому пространству структуру. В сущности, сценирование упрощает и факторизует выбор, задавая «координатные векторы» – крайние и наиболее «чистые» версии развития («сценарные орты»). Такие «орты» являются допустимыми, но не самыми вероятными исходами: на практике, они маркируют «границу невозможного». Сценирование выполнено грамотно, если любой разумный сценарий может быть описан через содержание «ортов».
Понятно, что «орты» могут быть выбраны различными способами, но если их система ортогональна (ни один «орт» не может быть выражен через другие) и полна (любой разумный сценарий может быть раскрыт чрез «орты»), то произвол в выборе «ортов» не будет влиять на управленческие решения. На практике, требование полноты выполняется «в пределах возможного», поскольку Реальность не исчерпывается конечным набором выборов.
Задача сценариста сводится к построению наиболее адекватной системы «ортов» – сценариев, генерализующих тренды и маркирующих сценарные «растяжки». Такие сценарии, конечно, являются граничными, и вероятность их реализации крайне мала, хотя, и не равна нулю.
Задачей управленца является выбор сценарной траектории в пространстве «ортов» – фиксация Базового сценария. Реализация Базового сценария носит проектный характер, при этом все возможные альтернативы Базовому сценарию рассматриваются, как его риски.
Сравним оба подхода к сценированию будущего:
Дискретный сценарный анализ
(ситуационный анализ)
Континуальный сценарный анализ (прогностический анализ)
Количество возможных версий развития Конечно Бесконечно
Сценарии понимаются как: Версии развития Орты, определяющие пространство развития
Сценарный инвариант Инерционный сценарий Неизбежное будущее
Управленческая практика Выбор варианта развития (директивное управление) Проектирование реализации Базового сценария (проектное управление)
Базовый сценарий Один из вариантов развития, субъективно наиболее привлекательный Субъективно привлекательная траектория в пространстве развития, как правило, не совпадающая ни с одним из «ортов»
Временные ограничения на принятие решения «Окно выбора» Горизонт прогнозирования (с течением времени границы невозможного и неизбежного меняются, что ограничивает выбор: некоторые возможности можно было реализовать «вчера», но не «сегодня»
Зависимость от выбора системы «растяжек» Формальная Калибровочная (смена системы ортов меняет описание базового сценария, но не проект его реализации)
Заметим здесь, что на малых горизонтах прогнозирования, когда «граница невозможности» практически совпадает с «границей неизбежности», оба подхода к сценированию дают одинаковый результат.
This is the html version of the file http://www.foresight-russia.ru/core/download?objectURI=56.
Google automatically generates html versions of documents as we crawl the web.
вторник, 23 февраля 2010 г.
Историческая динамика. Как государства возвышаются и приходят в упадок.
NonLiN.ru Синергетика, нелинейная динамика и междисциплинарные исследованияСтатьиКнигиКонференцииСеминарыПерсоналииОрганизацииСсылкиО проектеФорум
Новости науки и техники
Среди обитателей Земли найдено бессмертное существо
Ожирение увеличивает риск появления камней в почках
Теология станет научной специальностью
Одесских чиновников обучат европейскому менеджменту
Археологи нашли ранее неизвестную часть древнего Иерусалима
подробнее
Новые книги
Беседы о теории относительности
Синергетика и самоорганизация: Биофизическая теория возникновения и эволюции жизни и цивилизации на Земле
Физика и экономика: У истоков эконофизики
подробнее Главная
Историческая динамика. Как государства возвышаются и приходят в упадок.
Турчин П.В.
ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА
КАК ГОСУДАРСТВА ВОЗВЫШАЮТСЯ И ПРИХОДЯТ В УПАДОК
П. В. Турчин, профессор
Коннектикутский Университет Сторрс, Коннектикут, США
Книга выходит в издательстве URSS
Оглавление
Предисловие
Глава 1. Постановка проблемы
•1.1. Почему необходима математическая теория в истории?
•1.2. Историческая динамика как программа исследования
◦1.2.1. Постановка задачи
◦1.2.2. В центре внимания - аграрные государства
◦1.2.3. Иерархические модели как инструмент исследования
◦1.2.4. Математические подходы к моделированию исторической динамики
•1.3. Резюме
Глава 2. Геополитика
•2.1. Типы динамических процессов
◦2.1.1. Безграничный рост
◦2.1.2. Равновесная динамика
◦2.1.3. Динамика взлета/падения и незатухающие колебания
◦2.1.4. Следствия для исторической динамики
•2.2 . Теория геополитики Коллинза
◦2.2.1. Моделирование размера территории и эффекта расстояния
◦2.2.2. Эффекты географического положения государств
◦2.2.3. Конфликты, легитимность и престиж государства
◦2.2.4. Заключение: модели геополитики как процесса первого порядка
•2.3. Резюме
Глава 3. Коллективная солидарность
•3.1. Группы в социологии
◦3.1.1. Группы как единицы анализа
◦3.1.2. Эволюция коллективного поведения
◦3.1.3. Этнические группы и этническая принадлежность
◦3.1.4. Социальный масштаб
◦3.1.5. Этносы
•3.2. Коллективная солидарность и историческая динамика
◦3.2.1. Концепция Ибн Халдуна
◦3.2.2. Концепция Гумилева
◦3.2.3. Современный контекст
•3.3. Резюме
Глава 4. Теория метаэтнического пограничья
•4.1. Пограничья как инкубаторы групповой солидарности
◦4.1.1. Факторы, способствующие возрастанию групповой солидарности
◦4.1.2. Имперские пограничья и метаэтнические разломы
◦4.1.3. Схемы увеличения масштаба
◦4.1.4. Теория метаэтнического пограничья в современном контексте
•4.2. Математическая теория
◦4.2.1. Метаэтнические пограничья и солидарность: простая аналитическая модель
◦4.2.2. Модель с учетом пространственной структуры
•4.3. Резюме
Глава 5. Эмпирический тест теории метаэтнического пограничья
•5.1. Параметры моделирования
◦5.1.1. Квантификация пограничий
◦5.1.2. Размер государства
•5.2. Результаты
◦5.2.1. Европа: первое тысячелетие
◦5.2.2. Европа: 1000–1900 гг. н. э.
•5.3. Преимущества положения?
•5.4. Заключение: формирование европейских государств
•5.5. Резюме
Глава 6. Этнокинетика
•6.1. Динамика лояльности присоединенных народов
•6.2. Теория
◦6.2.1. Модели этнической ассимиляции без учета пространственной структуры
◦6.2.2. Модели, учитывающие пространственную структуру общества
•6.3. Проверка соответствия модели историческим данным
◦6.3.1. Распространение ислама
◦6.3.2. Подъем христианства
◦6.3.3. Рост церкви мормонов
◦6.3.4. Заключение: данные подтверждают автокаталитическую модель
•6.4. Резюме
Глава 7. Структурно-демографическая теория
•7.1. Динамика популяций и крушение государств
•7.2. Математическая теория
◦7.2.1. Базисная финансово-демографическая модель.
◦7.2.2. Добавление классовой структуры
◦7.2.3. Модели круговорота элит
◦7.2.4. Модели китайского династического цикла
◦7.2.5. Итоги теоретических разработок
•7.3. Эмпирические приложения
◦7.3.1. Периодические кризисы XVI ? XVIII веков
◦7.3.2. Социоэкономическая динамика: великие волны
◦7.3.3. Европа после Черной Смерти
•7.4. Резюме
Глава 8. Вековые циклы в популяционной динамике
•8.1. Введение
•8.2. «Масштаб» и «порядок» в динамике человеческих популяций
•8.3. Эмпирические закономерности в долгосрочной динамике
◦8.3.1. Реконструкции численности исторических популяций
◦8.3.2. Археологические данные
•8.4. Популяционная динамика и политическая неустойчивость
•8.5. Резюме
Глава 9. Исследованные примеры
•9.1. Франция
◦9.1.1. Происхождение на пограничьи
◦9.1.2. Вековые волны
◦9.1.3. Резюме
•9.2. Россия
◦9.2.1. Происхождение на пограничьи
◦9.2.2. Вековые волны
◦9.2.3. Резюме
Глава 10. Заключение
•10.1. Краткий обзор основных результатов
◦10.1.1. Групповая солидарность и метаэтнические пограничья
◦10.1.2. Этническая ассимиляция
◦10.1.3. Структурно-демографическая теория
◦10.1.4. Геополитика
•10.2. Объединение различных механизмов в интегрированное целое
•10.3. Расширение поля исследования
•10.4. На пути к теоретической клиодинамике
Предисловие
Многие исторические процессы динамичны: увеличение и уменьшение численности населения, территориальное расширение и сокращение империй, политическая централизация или децентрализация, распространение мировых религий - список таких примеров можно продолжить. Общий подход к изучению динамических систем состоит в выдвижении конкурирующих гипотез, основанных на определенных механизмах, после чего гипотезы преобразуются в математические модели и результаты моделирования сравниваются с эмпирическими данными. Количественные динамические явления подчинены воздействию сложных обратных связей и не могут быть полностью устно проанализированы, поэтому математическое моделирование - ключевой компонент в этой исследовательской программе. Другим важным компонентом является использование статистических методов (таких, как анализ временных рядов) для количественного и точного сравнения предсказанными моделью и наблюдаемыми процессами. Этот общий подход приводит к замечательным успехам в естествознании. Не может ли он стать инструментом и в расширении нашего понимания исторических процессов? «Историческая Динамика» является попыткой ответить на этот вопрос. Проблема, выбранная для анализа в этой книге - территориальная динамика аграрных государств. Другими словами, можем ли мы разобраться в том, почему некоторые государства в какие-то периоды территориально расширяются, в то время как в другие периоды их территория сокращается? Важное преимущество выбора такой проблемы для исследования заключается в том, что мы можем использовать точные эмпирические данные о территориальном расширении/сокращении государств (исторические атласы). Рассмотрение именно аграрных обществ мотивируется большим объемом эмпирического материала (примерно с третьего тысячелетия до н. э. до 1800 года н. э.) и относительной простотой этих обществ сравнительно с современными, что делает их легче для понимания и моделирования. Хотя главной темой книги является территориальная динамика, очевидно, что способность (или неспособность) государств расширяться зависит от их внутренних характеристик. Поэтому, для того, чтобы понять, как и почему государства расширяются и уменьшаются, нам необходимо изучить военные, экономические, демографические, этнологические и идеологические аспекты социальной динамики. В этой книге я рассматриваю четыре социологических теории, способные объяснить территориальную динамику. Первая, ? это геополитическая модель Рэндалла Коллинза. Эта теория сформулирована очень четко и требует лишь минимальных усилий для перевода в математическую модель. В отличие от теории Коллинза, где я опираюсь на уже разработанный концептуальный аппарат, вторая теория разрабатывается в книге практически de novo . Опираясь на идеи арабского мыслителя XIV века Ибн Халдуна и на недавние результаты в социобиологии, я предлагаю теорию, пытающуюся объяснить, почему способность к коллективному действию может в различных обществах изменяться. Третья теория посвящена проблеме динамики процессов этнической ассимиляции и религиозного обращения. Наконец, четвертая теория рассматривает взаимодействие между динамикой численности населения и социополитической стабильностью. Анализ связи роста населения и кризиса государства основан на демографически-структурной модели Джека Голдстоуна (эта четко сформулированная теория также может быть легко преобразована в динамическую модель). Я добавляю к ней механизм обратной связи, описывающий, каким образом крушение государства и последующая политическая неустойчивость сказываются на численности населения. Эти четыре теории рассматривают различные аспекты исторической динамики и поэтому логически не исключают друг друга. Однако из них можно получить альтернативные гипотезы для объяснения конкретных исторических процессов, и эти гипотезы могут быть проверены с помощью имеющихся данных. Я предлагаю несколько таких эмпирических тестов.
Глава 1
Постановка проблемы
1.1. Почему необходима математическая теория в истории?
Почему некоторые политии (вождества и государства) начинают успешно расширяться и становятся империями? Почему империи рано или поздно разрушаются? Историки и социологи предлагают различные ответы на эти вопросы. Ответы варьируются от конкретных объяснений, учитывающих уникальные характеристики определенного государства, до обобщенных теорий социальной динамики. Интерес к пониманию истории существовал всегда, но недавно активность теоретиков этой области усилилась (Розов 1997). Историческая социология пытается стать зрелой теоретической наукой. Почему же историки социологии используют такой ограниченный набор теоретических инструментальных средств? Теория в социальных науках обычно означает вдумчивое размышление на тему концепций и определений. Теоретические суждения, получаемые в итоге, имеют качественный характер. Никто не отрицает их огромного значения, но оно явно не достаточно. Существует также формальные математические подходы к формированию теории, которые с огромным успехом применяются в физике и биологии. К сожалению, формализованная теория, использующая математические модели, редко применяется в исторической социологии (мы рассмотрим некоторые исключения в последующих главах). История науки утверждает: дисциплина обычно созревает лишь после того, как она создала свою математическую теорию, которая просто необходима в том случае, если дисциплина имеет дело с изменяющимися количественными величинами (см. следующий раздел). Каждый знаком с убедительным примером классической механики, но можно упомянуть и два более свежих примера из биологии: синтетическая теория эволюции, появившаяся во второй четверти XX столетия (Ruse 1999), и продолжающиеся исследования в популяционной экологии (например, Turchin 2003). Во всех этих случаях, стимул для исследований обеспечивался развитием математической теории. Может ли произойти нечто подобное в исторической социологии? Несколько попыток уже было сделано (например, Bagehot 1895), но они не повлияли на изучение истории на данном этапе. Я думаю, что есть две главных причины, объясняющие эту неудачу. Во-первых, попытки были вдохновлены непосредственно успехами в физических науках. Но физики традиционно имели дело с системами и явлениями, которые сильно отличаются от исторических явлений. Физики предпочитают рассматривать очень простые системы, имеющие немного взаимодействующих компонентов (например, солнечная система, водородный атом и т. д.) или системы, состоящие из огромного числа идентичных компонентов (как в термодинамике). В результате могут быть сделаны очень точные количественные предсказания, проверяемые экспериментально. Но даже в физике такие системы встречаются редко, а в социальных науках только очень тривиальные вопросы сводятся до такой простоты. Реальные общества состоят из многих качественно и количественно различных элементов, взаимодействующих очень сложными способами. Кроме того, общество не закрытая система: на него воздействуют внешние силы, другие общества и окружающая среда. Таким образом, не удивительно, что физические подходы, «отточенные» на простых системах терпят неудачу в приложении к истории. Вторая причина – в том, что количественные подходы, используемые физиками, требуют большого числа точных данных. Так, физик, изучающий нелинейную лазерную динамику, способен с легкостью создать высоко регулируемую лабораторную установку и провести сотни тысяч высокоточных измерений. Затем он может проанализировать эти данные на мощном компьютере. Но этот пример слишком далек от действительности, с которой сталкивается исторический социолог: как правило, ему недостает данных по многим аспектам изучаемой исторической системы и есть лишь фрагментарная приблизительная информация относительно других. Например, один из наиболее важных аспектов любого общества ? это количество его членов. Но даже информацию такого рода историкам обычно приходится реконструировать на основе предположений или догадок. Если именно эти две проблемы были причиной неудач предыдущих попыток, то некоторые недавние сдвиги в естествознании дают основание для надежды. Во-первых, в течение последних 20?30 лет физики и биологи начали совместное изучение сложных систем. Здесь можно упомянуть ряд подходов: нелинейная динамика, синергетика, сложные системы ( complexity ) и так далее. Ключевым элементом в разработке этих подходов было использование мощных компьютеров. Во-вторых, биологи, и, в частности, экологи, научились работать с короткими и «зашумленными» помехами наборами данных. И вновь компьютерные мощности дали возможность использовать методы, требующие больших вычислительных ресурсов, – такие как нелинейное приближение, бутстраппинг, и кросс-валидация. Обнадеживает и прогресс в социальных науках. Я имею ввиду распространение количественного подхода в истории, или Клиометрии (Williamson 1991). Сегодня множество исследователей занимается сбором количественных данных о различных аспектах исторического процесса, и многие базы данных уже доступны в электронной форме. Приведенные выше сведения наводят на мысль, что необходима новая попытка создать количественную теорию исторической социологии. Если даже мы достигнем лишь частичного успеха, потенциальная отдача будет настолько высока, что оправдает эту попытку. К тому же есть недавние примеры, когда применение моделирования и количественных методов в истории дало интересные результаты.
1.2 Проект исследования исторической динамики
Многие исторические процессы являются динамическими . Динамика – это наука о любых объектах, меняющихся с течением времени. Один из ее разделов занимается феноменологическим описанием поведения объекта – траекторией (эту дисциплину иногда называют кинематикой). Но основа динамики – это изучение механизмов, которые вызывают колебания и объясняют наблюдаемые траектории. Традиционный подход, доказавший свою состоятельность, состоит в том, что явление, как таковое, мысленно разбивается на взаимодействующие друг с другом части. Это – динамический системный подход, в котором целое явление представляется как система , состоящая из нескольких взаимодействующих элементов (или подсистем , так как каждый элемент может быть также представлен как система низшего уровня). В качестве иллюстрации рассмотрим проблему, поставленную в начале книги. Империя – динамический объект, так как его различные характеристики (например, протяженность управляемой территории и число подданных) изменяются во времени: империи растут и приходят в упадок. Различные объяснения имперской динамики базируются на различных аспектах жизнедеятельности империй. Например, мы можем интересоваться такими взаимодействующими процессами, как война и извлечение избыточного продукта (см. Tilly 1990). Тогда мы можем представить империю как систему, состоящую из таких крупных подсистем как крестьяне, правящая элита, армия, и, возможно, торговое сословие. Кроме того, империя управляет некоторой территорией и граничит с другими государствами (то есть имеется система высшего уровня, – или метасистема , –включающая империю, которую мы изучаем как подсистему). В динамическом системном подходе мы должны математически описать способ взаимодействия различных подсистем (и, возможно, воздействие на нашу систему других систем, входящих в метасистему). Это описание можно считать моделью системы, и мы можем использовать ряд методов, чтобы изучить динамику, предсказанную моделью, а затем проверить модель, сравнивая ее прогнозы с наблюдаемой динамикой. Концептуальное представление любого цельного явления в виде взаимодействующих подсистем всегда до некоторой степени искусственно. Эта искусственность сама по себе не может быть аргументом против любой модели системы. Все модели упрощают действительность. Модель может быть оценена лишь в сравнении с другими, учитывая, насколько точно она предсказывает реальные данные, насколько экономична и насколько ее предположения идут вразрез с действительностью. Необходимо помнить, что есть много примеров очень полезных моделей в естествознании, предположения которых, как известно, противоречили реальности. Фактически все модели по определению являются неверными, и это не должно быть аргументом против их использования. Математические модели имеют большое значение в изучении динамики, потому что динамические явления обычно характеризуются нелинейными обратными связями, часто действующими с различными запаздываниями во времени. Неформальные устные модели могут использоваться при прогнозировании в тех случаях, когда предполагается, что социальные механизмы действуют линейно и аддитивно (как в экстраполяции тенденции), но они могут дать неверный результат, когда мы имеем дело с нелинейной и инерционной системой. Вообще, нелинейные динамические системы обладают намного более широким спектром поведений, чем кажется на первый взгляд (например, см. Hanneman et al. 1995). Таким образом, формальный математический аппарат незаменим, когда надо строго связать набор предположений относительно системы с прогнозами ее динамического поведения.
1.2.1 Постановка задачи
В истории существует множество проблем, и так или иначе мы должны выбрать, какую из них исследовать. Я предполагаю сосредоточиться на территориальной динамике государств по следующим причинам: значительная часть истории посвящена территориальной экспансии одного государства против других, обычно связанной с войнами. Почему одни государства расширялись, а другие были неспособны к экспансии – это важный вопрос, судя, например, по количеству книг, написанных о возвышении и падении империй. Кроме того, пространственно-временные данные о территориальной динамике – возможно, один из лучших наборов количественных данных, имеющихся у исследователя. Например, в электронном атласе CENTENNIA (Reed 1996) зафиксирована непрерывная запись территориальных изменений в течение второго тысячелетия в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Наличие таких данных неоценимо для описанной в этой книге исследовательской программы, потому что дает первичный набор данных , с которым можно сравнивать прогнозы различных моделей. Динамический аспект государственной территории также является важным фактором. Как было показано в предыдущем разделе, динамические явления особенно трудны для изучения без формального математического аппарата. Таким образом, если мы хотим разработать математическую теорию для истории, мы должны выбрать те явления, где математические модели имеют самый большой потенциал отдачи. Территориальная динамика – это не вся история, а один из ее центральных аспектов. На это есть две причины. Во-первых, чтобы объяснить территориальную динамику, мы должны изучить разнообразные социальные механизмы, включая военные, политические, экономические и идеологические процессы. Таким образом, сосредотачиваясь на территориальных изменениях, мы не ограничиваемся военной и политической историей. Во-вторых, такие характеристики государства, как его внутренняя стабильность и богатство правящий элиты, являются самостоятельными важными переменными, объясняющими много других аспектов истории, например, развитие искусств, философии и науки.
1.2.2 В центре внимания аграрные государства
Существует много видов политий от общин охотников-собирателей до современных постиндустриальных государств. Если мы хотим добиться успеха, то необходимо учитывать конкретную специфику социально-экономической формации. Проблема с изучением индустриальных и постиндустриальных государств заключаются в том, что перемены происходят слишком быстро, а общества стали очень сложными (эту сложность можно измерить, например, количеством различных профессий). Более того, мы слишком близки к этим обществам, и нам тяжело объективно их исследовать. С другой стороны, главная трудность для ученых, изучающих общество охотников-собирателей – то, что надо полагаться прежде всего на археологические данные. Удобнее всего исследовать аграрные общества: на протяжении большей части их истории они изменялись достаточно медленно, и сохранились исторические хроники многих таких государств. Фактически, больше 95% письменной истории – это история аграрных обществ. Ограничивая тему этой книги, мы не будем рассматривать кочевые общества и торговые города-государства (однако, обе эти разновидности очень важны, и будут исследованы в будущем). Несмотря на эти ограничения, для нашего изучения остается огромная часть человеческой истории, простирающейся, в зависимости от региона, примерно от IV тысячелетия до н.э. до 1800 или 1900 года нашей эры. Регион, которому будет уделена большая часть внимания – Европа на протяжении 500–1900 годов; но мы рассмотрим и эпизоды из истории Китая. Предполагается, что математическая теория будет верна для всех аграрных государств, и наша цель в том, чтобы, в конечном счете, проверить ее прогнозы на других регионах мира.
1.2.3 Иерархическое моделирование
В моделировании динамических систем существует эвристическое «золотое правило» – не пытайтесь охватить в модели больше двух иерархических уровней. Модель, в которой нарушено это правило, пытается воспроизвести не только динамику системы, но и динамику входящих в нее субсистем. Моделирование индивидов и межгосударственной динамики также нарушило бы это правило (если речь не идет о простом вождестве). С практической точки зрения, даже мощные компьютеры не могут справиться с моделированием системы, включающей миллионы индивидов. Но намного важнее, что с концептуальной точки зрения очень трудно интерпретировать результаты такого многоуровневого моделирования. Практика показывает, что изучение многоуровневых систем нужно разделять на проблемы, соответствующие какому-либо уровню, а еще лучше ограничиться двумя уровнями (низший - содержит механизмы, на более высоком уровне находятся феномены). В исследовательской программе, описанной в этой книге, мы рассмотрим три класса моделей. В первом классе моделей взаимодействуют индивиды (или индивидуальные домашние хозяйства), определяя групповую динамику. Цель этих моделей в том, чтобы понять, как закономерности на уровне групп возникают в результате взаимодействий, основанных на индивидуальном поведении. Во втором классе мы пользуемся взаимодействиями на уровне групп, чтобы понять закономерности, возникающие на уровне политий. Наконец, третий класс моделей решает проблему взаимодействия на межгосударственном уровне. Основное внимание будет уделено второму классу моделей (группа – полития). Я понимаю, что это выглядит довольно абстрактно: взять хотя бы то, что я подразумеваю под группами? Обсуждение этой проблемы мы отложим до Главы 3. Я также не буду слишком догматично следовать правилу двух уровней. Когда оно начнет слишком ограничивать наши действия, нам придется его нарушить: главное – не делать этого без необходимости.
1.2.4 Математические аспекты
Самая трудная часть формирования теории – это выбор механизмов, которые будут моделироваться, выработка предположений относительно того, как различные подсистемы взаимодействуют, выбор форм зависимостей и оценка параметров. Когда эта работа сделана, получить модельные прогнозы несложно (не учитывая время, затраченное на создание компьютерных программ). Для более простых моделей решения могут быть получены аналитическим путем, но как только модель достигает уровня средней сложности, приходится использовать приближенные методы. Третий подход к решению проблемы в использовании агентного моделирования (Kohler 2000). Перечисленные пути получения модельных прогнозов не должны рассматриваться как строгие альтернативы. Напротив, зрелая теория использует все три подхода для взаимного усиления их действия. Агентное моделирование (АBS) , например, мощный инструмент исследования свойств общества, состоящего из личностей, относительно которых предполагается, что их способ поведения известен (переопределяя агенты, чтобы обозначать группы личностей или целые государства, мы можем также использовать этот подход для систем высшего уровня). Агентные модели легко расширяемы, к ним могут прибавляться различные стохастические факторы, и, в результате мы можем моделировать любые варианты. В принципе, возможно формировать теорию, используя только агентное моделирование, но практически акцент на применении этих моделей сужает возможности исследователя. Одно из ограничений в том, что существующие возможности вычислительной техники диктуют ограничения сложности агентного моделирования, но самое важное в том, что АBS-модели имеют концептуальные недостатки. В настоящее время нет единого языка для описания АBS-моделей, каждая специфическая модель остается непрозрачной для тех, кто не разбирается в том языке, на котором написана компьютерная программа. Небольшие различия в пользовании программой могут приводить к большим расхождениям в предсказанной динамике, и только в редких случаях специалисты, владеющие различными языками программирования, заботятся о том, чтобы перевести свою программу на другие языки (редкое исключение, см. Axelrod 1997). И, наконец, возможности ABS в то же время являются и их недостатком: слишком просто продолжать прибавлять компоненты к этим моделям, и очень скоро они становятся слишком сложными для понимания. Традиционный язык для моделирования динамических систем, основанный на дифференциальных (или разностных) уравнениях, имеет несколько преимуществ. Во-первых, этот язык стандартизирован, так что модель, записанная как система дифференциальных уравнений, проще для понимания, чем машинный код. Правда, применение традиционного языка моделирования предполагает, что человек, использующий модель, имеет опыт работы с такими уравнениями, но большинство социологов, да и биологов, к сожалению, не обладают подобным опытом. Однако можно надеяться, что уровень математической подготовки ученых, занятых в нефизических науках со временем возрастет, и, возможно, эта книга будет этому способствовать. Во-вторых, аналитические решения более доступны для простых или среднесложных моделей. Даже если у нас нет точного аналитического решения (что имеет место для большинства нелинейных моделей), мы можем сделать выводы относительно качественных аспектов долговременной динамики, предсказанной этими моделями. В-третьих, численные методы для решения дифференциальных моделей высоко стандартизированы. Таким образом, другие исследователи могут довольно легко проверить численные результаты авторов. Подводя итоги, можно сказать, что дифференциальные (и разностные) уравнения формируют чрезвычайно полезный общий язык для создания теории динамических объектов. Я не против использования АBS-моделей и считаю очень перспективным недавно предложенный подход «социологии снизу вверх» путем «выращивания» искусственных обществ ( Epstein and Axtell 1996) (потенциал этого подхода хорошо освещен в сборнике Kohler and Gumerman 1996). Скорее я предлагаю дополнить ABS -модели подходами, способными максимально извлекать суть из хаоса действительности. Оптимальный подход для развития теории использует все средства, от карандаша и бумаги до мощного компьютера.
1.3 Резюме
Суммируя изложенное в этой главе, я предлагаю следующую исследовательскую программу создания теории исторической динамики.
•Определим рассматриваемую проблему: это территориальная динамика аграрных государств. Главный вопрос: почему некоторые государства в некоторые периоды расширяются, а в другие периоды сокращаются или исчезают? Какие причинные механизмы лежат в основе возвышения и упадка империй?
•Выделим первичный набор данных: пространственно-временная запись территориальной динамики в пределах некоторой части мира и некоторого периода времени. Этот набор станет эмпирической базой для испытания различных теорий. Успех каждой теории измеряется тем, насколько ее прогнозы соответствуют количественным характеристикам, имеющимся в первичных данных.
•Идентифицируем набор гипотез. Каждая гипотеза предполагает специфический механизм, или комбинацию механизмов, чтобы объяснять территориальную экспансию или упадок государств. Многие из этих гипотез уже были предложены, другие могут быть созданы de novo . Список гипотез может и не быть исчерпывающим, но должен включать несколько гипотез, которые кажутся наиболее вероятными при существующем состоянии наших знаний. Необязательно, также, чтобы гипотезы были взаимоисключающими.
•Переводим все гипотезы из списка в математические модели. Как правило, каждая гипотеза будет оттранслирована в спектр моделей, использующих альтернативные предположения относительно функциональных форм и значений параметров.
•Идентифицируем вторичные данные. Они нужны каждой специфической гипотезе, и связанного с ней спектра моделей. Например, если гипотеза постулирует связь между приростом населения и крахом государства, то мы нуждаемся в данных относительно динамики популяции. Вторичные данные ложатся в основу вспомогательных тестов гипотез (в дополнение к тестам, базирующимся на первичных данных). Таким образом, прогнозы гипотезы, основанной на динамике популяции, должны соответствовать имеющимся данным о населении. С другой стороны, гипотеза, основанная на динамике легитимности, не обязана также предсказывать данные о населении; вместо этого ее прогнозы должны соответствовать временным колебаниям легитимности.
•Производим вычисления по модели, используя соответствующую технологию (то есть аналитический, численный или ABS-метод моделирования). Выбираем те особенности результатов, где имеется разногласие среди гипотез/моделей, и используем первичный набор данных, чтобы определить, какая гипотеза предсказывает эти данные лучше других. Принимаем во внимание способность каждой гипотезы предсказывать соответствующие вторичные данные, экономичность модели, в которую преобразована гипотеза, и другие сопутствующие детали (например, в случае, когда те же самые данные используются и для оценки параметров и для проверки модели). Делаем предварительный выбор в пользу модели (или моделей), которые лучше всего предсказывают различные особенности данных, пользуясь наименьшим числом свободных параметров.
•Повторяем процесс, подключая другие гипотезы и используя большее количество данных, которые могут применяться для тестирования различных моделей. Ясно, что это – идеализированный способ действия, который звучит почти наивно в своем позитивистском ключе. Маловероятно, что на практике эта процедура будет работать так, как описано выше. Однако имеет смысл установить высокую планку для достижения цели. Остальная часть книги представляет собой целенаправленную попытку следовать этой программе исследования. Как мы увидим, действительность навяжет нам ряд умеренных отступлений от этой программы. Все же, я думаю, что результаты окажутся достаточно поучительными, но судить предстоит читателям.
Глава 10
Заключение
10.1. Краткий обзор основных результатов
В главе 1 мы сформулировали научную программу исследования исторической динамики. Главные особенности предложенного подхода заключались в: (1) трансформации вербально сформулированных теорий в математические модели, (2) получении количественных прогнозов нао снове двух или большего числа альтернативных теорий/моделей и (3) эмпирической проверке с целью определить ту из теорий, которая предсказывает данные лучше всего. Этот общий подход хорошо работает в естествознании, но может ли он применяться к социальным и историческим вопросам? Я полагаю, что может, и я попытался показать, как последовательное применение этого метода может давать нетривиальные результаты в понимании территориальной динамики аграрных государств.
10.1.1. Групповая солидарность и метаэтнические пограничья
Возможно, самая новая теория, которую мы обсуждали в этой книге – это теория асабии, способности группы к коллективному действию (глава 3). Я предложил гипотезу о том, что асабия увеличивается на метаэтнических пограничьях и снижается в центральных областях больших государств. Я исследовал гипотезу с помощью простой аналитической модели, а затем посредством моделирования с учетом пространственной структуры, и определил условия повторения циклов возвышения и упадка империй (глава 4). Был разработан эмпирический аппарат для тестирования теории. Это оказалось нетривиальной задачей (которую еще нельзя считать полностью решенной), но вероятно, такие трудности естественны при выдвижении новых концепций и переводе необработанных эмпирических фактов в нормализованные данные (Розов 2000:25). Применяя этот аппарат к истории Европы в течение первого и второго тысячелетий (глава 5), я нашел, что прогнозы подтверждаются эмпирическими данными. Соответствие между теорией и данными не абсолютное, но это естественно, так как все научные теории в лучшем случае являются приближением к действительности. Кроме того, альтернативная теория, основанная на преимуществе геополитического положения, намного хуже предсказывает области происхождения больших государств («империй»); фактически, эти «предсказания» оказываются справедливыми не чаще, чем при случайном выборе. Я утверждаю, что результаты исследованния, которое началось с формулировки теории ассабии и прошло весь путь через создание моделей вплоть до эмпирической проверки, свидетельствуют о том, что общий подход к развитию теории исторической динамики может может работать в исторических приложениях и давать нетривиальные результаты. Заметим, что значение этого упражнения не зависит от того, будет ли теория асабии подтверждена в дальнейшем, или, в конечном счете, отклонена в пользу лучшего варианта. Важно то, что теперь, успешно пройдя проверку, теория устанавливает стандарт, который должен быть улучшен, так что ее отклонение обязательно приведет к дальнейшим усовершенствованиям. Каково бы ни было окончательное объяснение, установлено, что имеется связь между метаэтническими пограничьями («цивилизационными разломами») и последующим развитием агрессивных империй в этих областях.
10.1.2. Этническая ассимиляция
Мы применили наш подход и к двум другим теориям. Первая теория, кинетика религиозной и лингвистической ассимиляции (которую я назвал «этнокинетикой»), до сих пор разрабатывалась в основном на уровне вербальных утьверждений, без использования математических формулировок. Таким образом, я был вынужден строить теорию «с азов», обсуждая, какой из основных режимов роста дает разумную отправную точку для моделирования этнической ассимиляции. Эмпирические тесты во всех трех исследованных случаях (обращение в ислам, возвышение христианства и рост церкви мормонов) указывают, что автокаталитическая модель дает намного лучший прогноз, чем неинтерактивный и пороговый варианты. В частности, подбор автокаталитической модели к временной траектории обращения в одном случае дал замечательный показатель R 2 = 0.9998. Это не было результатом излишней подгонки, потому что модель очень проста и имеет только два свободных параметра, а набор данных достаточно велик и основан на сотнях биографий. Другими словами, высокая степень точности не ограничена физическими приложениями. Однако я должен снова подчеркнуть вывод, сделанный в предыдущем параграфе: имеет значение вовсе не абсолютное значение R 2 , но процесс последовательного улучшения теории. Пример с обращением в ислам хорошо иллюстрирует эту идею, потому что более детальное исследование наблюдаемой картины свидетельствует о систематическом расхождении между прогнозами модели и эмпирическими данными. Это позволило нам предложить альтернативную модель, которая объяснила эмпирическую закономерность (не увеличивая число параметров). Несмотря на это ободряющее начало, изучение этнокинетики только начинается. Ключевое значение имеют две проблемы. Во-первых, как характеризовать социальное пространство в пределах государства: где плотность связей между людьми высока и где имеются разрывы? (К счастью, изучение сетей социальных связей, кажется, привлекло интерес современных социологов, поэтому новые исследования могут оказаться весьма полезными для этого). Это важно, потому что процесс ассимиляции может быть остановлен разрывами в сетях. Возможно даже, что с обеих сторон разрыва образуются две альтернативные устойчивые структуры, как это случилось в Иране, где меньшинство населения так и не обратилось в ислам, сохраняя верность зороастризму. Вторая проблема – количественные оценки коэффициентов, типа r , относительной интенсивности ассимиляции. Так, оценка r для Ирана была почти вдвое больше, чем для Испании (таблица 6.1). Почему иранцы обращались в ислам вдвое быстрее испанцев? Кроме того, существуют случаи, когда процесс ассимиляции менял направление (например, германизация чехов в Империи Габсбургов в XVIII шла успешно, но в конце XIX века потерпела поражение). Короче говоря, необходима теория, которая давала бы прогнозы относительно числовых значений коэффициентов.
10.1.3. Структурно-демографическая теория
Последняя теория, с которой мы попытались пройти весь путь от вербального начала до эмпирических тестов – структурно-демографическая теория (глава 7). Эта теория уже была развита и тестрована Голдстоуном и другими авторами, что очень упростило мою задачу. Однако голдстоуновская версия теории рассматривает динамику населения как экзогенную переменную, в то время как мы исследовали гипотезу о наличии динамической связи между ростом населения и разрушением государства. Была предложена гипотеза о том, что политическая неустойчивость имеет отрицательное влияние на прирост населения. Преобразовав эту гипотезу в модели, я нашел, что они предсказывают для аграрных государств нерегулярные циклы продолжительностью в два-три столетия. Нерегулярность возникает (в простой модели) в результате переменных периодов, проходящих от краха государства до начала следующего структурно-демографического цикла (интерцикл). Эмпирический обзор имеющихся данных о долговременной динамике населения свидетельствует, что колебания с периодом в два-три столетия – скорее правило, чем исключение (глава 8). Кроме того, основываясь на предыдущей работе Чу и Ли, я анализировал набор данных, содержащий оценки динамики популяции и политической неустойчивости в Китае от 200 г. до н. э. до 1710 г. н.э. Результаты анализа подтверждают наличие эндогенной связи динамики населения и политической неустойчивости. Качественные обзоры, в том числе обзор Фишера для Западной Европы и мой обзор истории Франции и России подкрепляют эту точку зрения (теория также подтверждается работами Сергея Нефедова). Теория предсказывает более быстрые циклы для кочевых имперских конфедераций, с периодами около столетия. Хотя кочевые государства не являются основным объектом нашего исследования, краткое отступление в историю Центральной Азии XIII ? XVI веков (раздел 9.2.2) дает свидетельства такой динамики.
10.1.4. Геополитика
Одна теория, которую я не смог подвергнуть полному эмпирическому тесту – это теория геополитики (глава 2). Однако и здесь оказалось возможным существенное продвижение на основании преобразования вербальных формулировок теории в математические модели. Так, мы нашли, что механизмы, постулированные, например, Коллинзом – геополитические ресурсы, тыловые нагрузки и позиционное преимущество – ведут к динамике первого порядка . Другими словами, теория не объясняет возникновение продолжительных периодов упадка, которые были характерны для многих исторических империй. Эта теоретическая разработка иллюстрирует одно из преимуществ математических моделей перед вербальными. Последствия, которые могут выглядеть разумными при словесном описании проблемы, не обязательно подтверждаются, когда мы формализуем описание на языке динамических систем. Нелинейность и инерционность, воздействующие на исторические (физические, биологические) системы, требуют специализированного математического аппарата для установления причинной связи между предположениями и прогнозами. Одним, хотя и ограниченным, эмпирическим применением геополитической теории было тестирование влияния позиционного преимущества области на максимальный размер происходящего из этой области государства. Я не обнаружил статистической связи между этими переменными, сделав вывод, что окраинное расположение не дает постоянного геополитического преимущества. Это не свидетельствует, однако о том, что окраинное положение не может давать временного преимущества. Действительно, имеется много убедительных примеров государств, терпевших поражение, сражаясь на двух фронтах, например, Германия в двух мировых войнах. Однако эта идея требует строгой проверки. Мы должны избегать «анекдотических» подходов (т.е., аргументации, основанной на примерах). В конце концов, Пруссия в течение Семилетней войны также боролась на многих фронтах и все же одержала победу. Эмпирическая разработка геополитики – другая область, где необходимы дальнейшие исследования. Наиболее адекватным был бы объективный тест, который учитывал бы все военные взаимодействия в пределах определенной области и периода времени, так как это позволило бы избежать любого, сознательного или бессознательного, отбора эпизодов. Однако подбор и исследование серии характерных примеров была бы очень полезным шагом в этом направлении. Подобный пример, который я предлагал в главе 9, касался борьбы за Италию Франции и Испании в XVI веке.
10.2. Объединение различных механизмов в интегрированное целое
Хотя можно утверждать, что полезные результаты были получены во всех отдельно взятых теориях (кроме, возможно, геополитики), не полностью ясно, как разработать интегрирующий их подход. Однако наблюдение за тем, как в отдельных государствах могли взаимодействовать различные механизмы (глава 9), позволяет выдвинуть некоторые гипотезы, которые могут быть разработаны в будущем. Здесь я описываю мое сегодняшнее видение этой проблемы (с оговоркой, что это – формирование гипотез, так как все последующее – сюжет, который может измениться в свете новых моделей и данных). Один из наиболее полезных аспектов системно-динамического подхода заключается в том, что он вынуждает нас определить в каком временном масштабе может работать тот или иной механизм. Обсуждение проблемы временного масштаба было начато в разделе 8.1, и здесь я могу детализировать его в свете эмпирического развития в последующих разделах. Один «естественный» масштаб времени, уместный в исторической динамике – это человеческое поколение (два-три десятилетия). Это масштаб, в котором увеличивается и уменьшается население, обновляются политические элиты, передается и изменяется культура. Намного меньше временной масштаб действия «экологических» механизмов – сельскохозяйственный цикл, вспышки эпидемий и т.д. Масштаб, в котором работают асабия, этнокинетические и структурно-демографические механизмы намно больше, чем годы или даже поколения. Вековая волна имеет определенный период: примерно 2?3 столетия (в аграрных империях), или на порядок больше человеческого поколения. Такая большая, 10-кратная разница, означает, что поколенные циклы будут вложены в структурно-демографические циклы, и эти два вида циклов не будут сильно взаимодействовать (по крайней мере, это – рабочая гипотеза, которая должна быть проверена). Таким образом, любая неустойчивость в возрастной структуре, типа бэби-бума, должна происходить независимо от длительных вековых циклов. Другая динамика с более коротким периодом – циклы из двух поколений с периодом приблизительно 40?60 лет. Возможные примеры включают волны Кондратьева, циклы Истерлина, так называемые «длинные циклы» ( Goldstein 1988) и колебания «отцы-дети» в течение фаз децентрализации, отмеченные в главе 9. В этом отношении интересно отметить, что длинные временные ряды цен, типа изображенного на рисунке 7.7 имеют два доминирующих периода: около 300 лет (этот период соответствует структурно-демографическим колебаниям) и около 50 лет (этот период, возможно, отражает некий цикл в два поколения). Два цикла кажутся просто наложенными один на другой (хотя 50-летний цикл может иметь большую амплитуду в течение периода политической неустойчивости). Даже более короткие циклы, например, 11-летние колебания солнечной активности Чижевского могут накладываться на вершины более длинных. Так что реальнее думать о исторической динамике как о наборе циклов с различными периодами, наложенными друг на друга. Перейдем к рассмотрению долговременной динамики и, в частности, зависимости между вековыми волнами и скоростью ассимиляции или изменения асабии. Используя оценку параметра скорости для религиозного обращения (табл. 6.1), можно приблизительно подсчитать, что время, необходимое для увеличения доли обратившихся с 10% до 90% населения составляет от 150 до 300 лет. Другими словами, ассимиляция происходит примерно в том же временной масштабе, как и вековой цикл. Напротив, динамика асабии намного более длительна (обнаружение замедленного характера этого процесса было одним из наиболее интересных эмпирических результатов главы 5). Наблюдая за большими территориальными империями, имеющими в период расцвета площадь более 0.5 Mm 2 («великие державы»), мы можем заметить, что существование метаэтнических пограничий в областях их происхождения составляла от 3 до 10 столетий. Таким образом, одна вековая волна – это минимальный период инкубации асабии, и обычно прежде, чем рождается новое агрессивное государство/этния, проходит два или три таких периода. Временная протяженность для успешных империй столь же длительна. Фактически, мы можем измерять долговечность империи количеством прожитых ею вековых циклов. Этот масштаб является особенно подходящим, потому что заключительный крах империй обычно происходит в течение одного из структурно-демографических кризисов. Измеренная таким образом история «типичной» империи укладывается в два или три вековых цикла. Римская империя, например, имела три цикла: республика, принципат и доминат. Франция, как мы видели в разделе 9.1, до 1900 года прошла три цикла (Капетинги, Валуа и Бурбоны) и теперь находится на четвертом цикле. Франкская империя просуществовала два цикла (Меровинги и Каролинги), хотя можно было бы аргументировать позицию, что был и третий цикл – Оттонские и Салические императоры средневековой германской империи (долина нижнего Рейна была географическим ядром и каролингской, и Священной Римской империй, см. Barraclough 1998:118). Россия до 1900 года прошла два цикла: московский и имперский (Романовский) периоды. Китай имел ряд империй, с обычной продолжительностью в два вековых цикла: Восточная и Западная Хань, затем длительный период распада (интерцикл); Ранняя и Поздняя Тан, затем новый интерцикл; Сун и Южная Сун, сменившаяся периодом иноземного правления (монгольская династия Юань); и наконец Мин и Цин (хотя последняя династия так же может рассматриваться как иноземная). Я могу продолжать, но из этих примеров видно, что империи продолжительностью в один или в четыре вековых цикла встречается довольно редко. Один из европейских примеров недолговечных империй – Киевское Княжество, которое просуществовало лишь один цикл (с X до XII века). Таким образом, взаимодействие между вековыми циклами и механизмами асабии было ограничено периодами неустойчивости – по крайней мере, в первом приближении. Поэтому, я выдвигаю гипотезу, что великие империи разрушались комбинированным действием снижения асабии и фазы децентрализации векового цикла. Когда асабия еще высока, империя воссоздаст себя после смутного времени. Если асабия стала слишком малой, то период неустойчивости повлечет за собой окончательное падение. Поскольку ассимиляция и демографические процессы происходят примерно в том же масштабе времени, я выдвигаю гипотезу, что эти механизмы взаимодействуют более сложными способами. Основная проблема состоит в том, что фаза векового цикла может воздействовать на интенсивность ассимиляции и даже на ее направление. В течение фазы централизации, когда отношение элита/общее население благоприятно, элиты ядра империи будут открыты для вхождения периферийных кандидатов. Такая ситуация способствует появлению сильного ассимиляционного давления. Напротив, в течение фазы децентрализации, имперские элиты «закрываются» для пришельцев, стремящихся к улучшению своих позиций; в этих условиях новые претенденты не имеют другого выбора, кроме как формировать альтернативные сети власти и оспаривать установленный порядок. Эти «противо-сети» могут быть основаны на идентичности периферийных этний. Для отделения диссидентов от элиты ядра могут использоваться специфические символьные маркеры, основанные на религиозных, лингвистических или региональных различиях. Таким образом, социальные условия в течение фазы децентрализации фактически поощряют «обратную ассимиляцию», в процессе которой члены этнического ядра, живущие в периферийной области, испытывают давление в направлении ассимиляции к периферийной идентичности. В данный момент это – только гипотеза, но конечно, ее можно проверить опытным путем. Кроме того, существует эффект обратной связи между динамикой ассимиляции и структурно-демографическими механизмами (глава 6). Если процесс ассимиляции достиг значительных успехов, то вероятно, прежние специфические маркеры (религиозные или лингвистические) уже не будут служить базой для раскола элиты. Иначе под давлением фазы децентрализации элиты расколются по этническим границам, что может привести к бедственными последствиям для империи. Другая гипотеза состоит в том, что в течение смутного времени следует ожидать «сужения» профиля асабии. То есть, тогда как в хорошие времена члены элиты могут считать себя принадлежащими к общеимперской этнии, в плохие времена они могут возвращаться к их региональной идентичности. Наконец, имеется возможность присутствия других циклов, которые могут наслаиваться на вековые. В разделе 9.1.2 я кратко коснулся схемы двухпоколенных циклов политической неустойчивости, которые обычно следуют друг за другом в течение фаз децентрализации. Здесь может быть связь с волнам Кондратьева, которые имеют ту же продолжительность (40–60 лет). Например, Джошуа Голдстейн ( Goldstein 1988) утверждал, что волны Кондратьева воздействовали на военную динамику в Европе.
10.3. Расширение поля исследования
В начале этой книги я преднамеренно сузил поле исследования до динамики аграрных государств. Я полагаю, что такое сужение продуктивно особенно для начального периода исследования. Настало время, однако, обсудить то, что не было учтено. Важный класс, которого я коснулся только отчасти – это кочевые скотоводческие общества. Исследование этих обществ должно быть поставлено на повестку дня, особенно, потому что кочевые государства играли огромную роль в истории евразийских империй. Другой класс обществ, который я не рассматривал в этой книге – это талассократические государства типа классических Афин, средневековой Венеции или Голландии XVI ? XVII веков. Таким образом, мое внимание было обращено скорее на наземную, чем на морскую мощь, на теллурократию , скорее, чем на талассократию . Этот выбор был преднамеренным. Основные ресурсы теллурократии – это земля и люди (поэтому я акцентировал размер территории и динамику популяций). Я полагаю, что эти особенности делают теллурократию более доступной для анализа с помощью простых моделей. Заметим, что я избегал любых денежно-кредитных проблем (по крайней мере, в моделях), формулируя модели в терминах продуктов. К тому же, экономическая часть моделей довольно проста и учитывает лишь продовольственную продукцию. Очевидно, что такой упрощенный подход не будет работать при изучении морских держав. Мой акцент на владении землей заставляет меня в значительной степени оставить в стороне объемную литературу о циклах гегемонии ( Modelski and Thompson 1996), даже притом, что я нахожу эту литературу чрезвычайно интересной. Другое превосходное поле исследования, которого я коснулся лишь слегка – это теория мир-систем ( Wallerstein 1974, Chase - Dunn and Hall 1997), ведь государство, - главный предмет моего анализа. Этот акцент ведет к некоторой предвзятости, которую я с готовностью подтверждаю: к тенденции искать эндогенные причины возвышения и падения империй. Я согласен с идеей о том, что мы должны понять, как работают системы взаимодействующих государств. Наконец, может быть задан вопрос, какое отношение теории и результаты, обсуждающиеся в моей книге, могут иметь в современном мире. Как правило, я выдерживал наложенное мною (по причинам, объясненным в разделе 1.2.2) ограничение периода нашего исследования временем до 1900 года. Это не означает, однако, что я считаю выводы моделей и данных для аграрных обществ полностью неприложимыми по отношению к современным обществам. Очевидно, что мы не можем непосредственно применять некоторые модели (например, из главы 7) к западным промышленным государствам, так как прирост населения в них не ведет к голоду. Но с другой стороны, некоторые из идей, получившие развитие при изучении динамики элит в аграрных государствах, могут стать плодотворными гипотезами для исследования современных государств (см., например, Goldstone 2002). К примеру, перепроизводство элит может негативно влиять и на современные общества. Недавняя статья в журнале Экономист (14 ноября, 2002) сообщает, что пропорция англичан в возрасте 18?21 года, поступающих в высшие учебные заведения, более чем удвоилась в течение 1990-х годов (от 15 до 33%). Как было показано Голдстоуном, резкое увеличение числа людей с высшим образованием являетяс индикатором усиления внутриэлитной конкуренции. Приближается ли к кризису британское общество? Это – гипотеза, которая может быть проверена в будущих исследованиях. Другие теории также могут иметь отношение к современным проблемам. Оценивая растущую литературу по проблеме социального капитала, можно сделать вывод, что способность групп и обществ к эффективным сплоченным действиям представляет большой интерес для социологов и политологов. Использование геополитических аргументов позволило успешно предсказать кончину Советского Союза (Collins 1995). Динамика ассимиляции или, наоборот, этнического размежевания и мобилизации также являются ключевым элементом текущей международной политики (Moynihan 1993). Исследования в этих направлениях представляют чрезвычайный интерес. Однако теории и аналитические подходы должны быть в первую очередь проверены на историческом материале, и лишь в том случае, когда мы уверены в их эффективности, мы можем попробовать применить их к современным проблемам.
10.4. На пути к теоретической клиодинамике?
Если объединенный подход моделирования/эмпирической проверки моделей исторической динамики, предлагаемый в книге, способен стать плодотворной программой исследования, то было бы хорошо придумать для такой программы лучшее название, чем «историческая динамика». Я предлагаю назвать это направление клиодинамикой , по аналогии с клиометрией. Сначала термин клиометрия использовался для новой экономической истории в довольно уничижительном смысле (Williamson 1991), но теперь клиометрия – общепризнанное и зрелое направление в истории. Если мы понимаем клиометрию в общем смысле (как изучение любых, не только экономических, количественных данных в истории), тогда клиометрия – это чрезвычайно ценная дополнительная дисциплина в исследовании исторической динамики. Клиодинамика нуждается в клиометрии как в поставщике «сырья» ? эмпирических данных. Но я считаю, что и клиометрия нуждается в дисциплине, подобной клиодинамике, как в источнике теорий и моделей, направляющих эмпирические исследования.
. Поиск
Конференции
Международная научно-практическая конференция «Синергетическое управление социально-экономическим развитием»
28.03.2010-31.03.2010Читать далее
.3-я международная конференция по Математическому Моделированию Социально-Экономической динамики (MMSED-2010)
23.06.2010-25.06.2010Читать далее
. Проекты и презентации
•Центр математического моделирования и экспертного анализа ИПМ им. М.В.Келдыша РАН
•Инструментария для планирования и решения социально-экономических проблем регионального развития и инновационной деятельности
•Рыжов В.А. Методики привлечения, оценки разработок и механизм отбора технологий на условиях, нужных инвестору
подробнее
Институт прикладной математики им. М.В. Келдыша РАН, Сайт С.П.Курдюмова "Синергетика"
Сайт разработан при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект N° 07-03-12134-в
Новости науки и техники
Среди обитателей Земли найдено бессмертное существо
Ожирение увеличивает риск появления камней в почках
Теология станет научной специальностью
Одесских чиновников обучат европейскому менеджменту
Археологи нашли ранее неизвестную часть древнего Иерусалима
подробнее
Новые книги
Беседы о теории относительности
Синергетика и самоорганизация: Биофизическая теория возникновения и эволюции жизни и цивилизации на Земле
Физика и экономика: У истоков эконофизики
подробнее Главная
Историческая динамика. Как государства возвышаются и приходят в упадок.
Турчин П.В.
ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА
КАК ГОСУДАРСТВА ВОЗВЫШАЮТСЯ И ПРИХОДЯТ В УПАДОК
П. В. Турчин, профессор
Коннектикутский Университет Сторрс, Коннектикут, США
Книга выходит в издательстве URSS
Оглавление
Предисловие
Глава 1. Постановка проблемы
•1.1. Почему необходима математическая теория в истории?
•1.2. Историческая динамика как программа исследования
◦1.2.1. Постановка задачи
◦1.2.2. В центре внимания - аграрные государства
◦1.2.3. Иерархические модели как инструмент исследования
◦1.2.4. Математические подходы к моделированию исторической динамики
•1.3. Резюме
Глава 2. Геополитика
•2.1. Типы динамических процессов
◦2.1.1. Безграничный рост
◦2.1.2. Равновесная динамика
◦2.1.3. Динамика взлета/падения и незатухающие колебания
◦2.1.4. Следствия для исторической динамики
•2.2 . Теория геополитики Коллинза
◦2.2.1. Моделирование размера территории и эффекта расстояния
◦2.2.2. Эффекты географического положения государств
◦2.2.3. Конфликты, легитимность и престиж государства
◦2.2.4. Заключение: модели геополитики как процесса первого порядка
•2.3. Резюме
Глава 3. Коллективная солидарность
•3.1. Группы в социологии
◦3.1.1. Группы как единицы анализа
◦3.1.2. Эволюция коллективного поведения
◦3.1.3. Этнические группы и этническая принадлежность
◦3.1.4. Социальный масштаб
◦3.1.5. Этносы
•3.2. Коллективная солидарность и историческая динамика
◦3.2.1. Концепция Ибн Халдуна
◦3.2.2. Концепция Гумилева
◦3.2.3. Современный контекст
•3.3. Резюме
Глава 4. Теория метаэтнического пограничья
•4.1. Пограничья как инкубаторы групповой солидарности
◦4.1.1. Факторы, способствующие возрастанию групповой солидарности
◦4.1.2. Имперские пограничья и метаэтнические разломы
◦4.1.3. Схемы увеличения масштаба
◦4.1.4. Теория метаэтнического пограничья в современном контексте
•4.2. Математическая теория
◦4.2.1. Метаэтнические пограничья и солидарность: простая аналитическая модель
◦4.2.2. Модель с учетом пространственной структуры
•4.3. Резюме
Глава 5. Эмпирический тест теории метаэтнического пограничья
•5.1. Параметры моделирования
◦5.1.1. Квантификация пограничий
◦5.1.2. Размер государства
•5.2. Результаты
◦5.2.1. Европа: первое тысячелетие
◦5.2.2. Европа: 1000–1900 гг. н. э.
•5.3. Преимущества положения?
•5.4. Заключение: формирование европейских государств
•5.5. Резюме
Глава 6. Этнокинетика
•6.1. Динамика лояльности присоединенных народов
•6.2. Теория
◦6.2.1. Модели этнической ассимиляции без учета пространственной структуры
◦6.2.2. Модели, учитывающие пространственную структуру общества
•6.3. Проверка соответствия модели историческим данным
◦6.3.1. Распространение ислама
◦6.3.2. Подъем христианства
◦6.3.3. Рост церкви мормонов
◦6.3.4. Заключение: данные подтверждают автокаталитическую модель
•6.4. Резюме
Глава 7. Структурно-демографическая теория
•7.1. Динамика популяций и крушение государств
•7.2. Математическая теория
◦7.2.1. Базисная финансово-демографическая модель.
◦7.2.2. Добавление классовой структуры
◦7.2.3. Модели круговорота элит
◦7.2.4. Модели китайского династического цикла
◦7.2.5. Итоги теоретических разработок
•7.3. Эмпирические приложения
◦7.3.1. Периодические кризисы XVI ? XVIII веков
◦7.3.2. Социоэкономическая динамика: великие волны
◦7.3.3. Европа после Черной Смерти
•7.4. Резюме
Глава 8. Вековые циклы в популяционной динамике
•8.1. Введение
•8.2. «Масштаб» и «порядок» в динамике человеческих популяций
•8.3. Эмпирические закономерности в долгосрочной динамике
◦8.3.1. Реконструкции численности исторических популяций
◦8.3.2. Археологические данные
•8.4. Популяционная динамика и политическая неустойчивость
•8.5. Резюме
Глава 9. Исследованные примеры
•9.1. Франция
◦9.1.1. Происхождение на пограничьи
◦9.1.2. Вековые волны
◦9.1.3. Резюме
•9.2. Россия
◦9.2.1. Происхождение на пограничьи
◦9.2.2. Вековые волны
◦9.2.3. Резюме
Глава 10. Заключение
•10.1. Краткий обзор основных результатов
◦10.1.1. Групповая солидарность и метаэтнические пограничья
◦10.1.2. Этническая ассимиляция
◦10.1.3. Структурно-демографическая теория
◦10.1.4. Геополитика
•10.2. Объединение различных механизмов в интегрированное целое
•10.3. Расширение поля исследования
•10.4. На пути к теоретической клиодинамике
Предисловие
Многие исторические процессы динамичны: увеличение и уменьшение численности населения, территориальное расширение и сокращение империй, политическая централизация или децентрализация, распространение мировых религий - список таких примеров можно продолжить. Общий подход к изучению динамических систем состоит в выдвижении конкурирующих гипотез, основанных на определенных механизмах, после чего гипотезы преобразуются в математические модели и результаты моделирования сравниваются с эмпирическими данными. Количественные динамические явления подчинены воздействию сложных обратных связей и не могут быть полностью устно проанализированы, поэтому математическое моделирование - ключевой компонент в этой исследовательской программе. Другим важным компонентом является использование статистических методов (таких, как анализ временных рядов) для количественного и точного сравнения предсказанными моделью и наблюдаемыми процессами. Этот общий подход приводит к замечательным успехам в естествознании. Не может ли он стать инструментом и в расширении нашего понимания исторических процессов? «Историческая Динамика» является попыткой ответить на этот вопрос. Проблема, выбранная для анализа в этой книге - территориальная динамика аграрных государств. Другими словами, можем ли мы разобраться в том, почему некоторые государства в какие-то периоды территориально расширяются, в то время как в другие периоды их территория сокращается? Важное преимущество выбора такой проблемы для исследования заключается в том, что мы можем использовать точные эмпирические данные о территориальном расширении/сокращении государств (исторические атласы). Рассмотрение именно аграрных обществ мотивируется большим объемом эмпирического материала (примерно с третьего тысячелетия до н. э. до 1800 года н. э.) и относительной простотой этих обществ сравнительно с современными, что делает их легче для понимания и моделирования. Хотя главной темой книги является территориальная динамика, очевидно, что способность (или неспособность) государств расширяться зависит от их внутренних характеристик. Поэтому, для того, чтобы понять, как и почему государства расширяются и уменьшаются, нам необходимо изучить военные, экономические, демографические, этнологические и идеологические аспекты социальной динамики. В этой книге я рассматриваю четыре социологических теории, способные объяснить территориальную динамику. Первая, ? это геополитическая модель Рэндалла Коллинза. Эта теория сформулирована очень четко и требует лишь минимальных усилий для перевода в математическую модель. В отличие от теории Коллинза, где я опираюсь на уже разработанный концептуальный аппарат, вторая теория разрабатывается в книге практически de novo . Опираясь на идеи арабского мыслителя XIV века Ибн Халдуна и на недавние результаты в социобиологии, я предлагаю теорию, пытающуюся объяснить, почему способность к коллективному действию может в различных обществах изменяться. Третья теория посвящена проблеме динамики процессов этнической ассимиляции и религиозного обращения. Наконец, четвертая теория рассматривает взаимодействие между динамикой численности населения и социополитической стабильностью. Анализ связи роста населения и кризиса государства основан на демографически-структурной модели Джека Голдстоуна (эта четко сформулированная теория также может быть легко преобразована в динамическую модель). Я добавляю к ней механизм обратной связи, описывающий, каким образом крушение государства и последующая политическая неустойчивость сказываются на численности населения. Эти четыре теории рассматривают различные аспекты исторической динамики и поэтому логически не исключают друг друга. Однако из них можно получить альтернативные гипотезы для объяснения конкретных исторических процессов, и эти гипотезы могут быть проверены с помощью имеющихся данных. Я предлагаю несколько таких эмпирических тестов.
Глава 1
Постановка проблемы
1.1. Почему необходима математическая теория в истории?
Почему некоторые политии (вождества и государства) начинают успешно расширяться и становятся империями? Почему империи рано или поздно разрушаются? Историки и социологи предлагают различные ответы на эти вопросы. Ответы варьируются от конкретных объяснений, учитывающих уникальные характеристики определенного государства, до обобщенных теорий социальной динамики. Интерес к пониманию истории существовал всегда, но недавно активность теоретиков этой области усилилась (Розов 1997). Историческая социология пытается стать зрелой теоретической наукой. Почему же историки социологии используют такой ограниченный набор теоретических инструментальных средств? Теория в социальных науках обычно означает вдумчивое размышление на тему концепций и определений. Теоретические суждения, получаемые в итоге, имеют качественный характер. Никто не отрицает их огромного значения, но оно явно не достаточно. Существует также формальные математические подходы к формированию теории, которые с огромным успехом применяются в физике и биологии. К сожалению, формализованная теория, использующая математические модели, редко применяется в исторической социологии (мы рассмотрим некоторые исключения в последующих главах). История науки утверждает: дисциплина обычно созревает лишь после того, как она создала свою математическую теорию, которая просто необходима в том случае, если дисциплина имеет дело с изменяющимися количественными величинами (см. следующий раздел). Каждый знаком с убедительным примером классической механики, но можно упомянуть и два более свежих примера из биологии: синтетическая теория эволюции, появившаяся во второй четверти XX столетия (Ruse 1999), и продолжающиеся исследования в популяционной экологии (например, Turchin 2003). Во всех этих случаях, стимул для исследований обеспечивался развитием математической теории. Может ли произойти нечто подобное в исторической социологии? Несколько попыток уже было сделано (например, Bagehot 1895), но они не повлияли на изучение истории на данном этапе. Я думаю, что есть две главных причины, объясняющие эту неудачу. Во-первых, попытки были вдохновлены непосредственно успехами в физических науках. Но физики традиционно имели дело с системами и явлениями, которые сильно отличаются от исторических явлений. Физики предпочитают рассматривать очень простые системы, имеющие немного взаимодействующих компонентов (например, солнечная система, водородный атом и т. д.) или системы, состоящие из огромного числа идентичных компонентов (как в термодинамике). В результате могут быть сделаны очень точные количественные предсказания, проверяемые экспериментально. Но даже в физике такие системы встречаются редко, а в социальных науках только очень тривиальные вопросы сводятся до такой простоты. Реальные общества состоят из многих качественно и количественно различных элементов, взаимодействующих очень сложными способами. Кроме того, общество не закрытая система: на него воздействуют внешние силы, другие общества и окружающая среда. Таким образом, не удивительно, что физические подходы, «отточенные» на простых системах терпят неудачу в приложении к истории. Вторая причина – в том, что количественные подходы, используемые физиками, требуют большого числа точных данных. Так, физик, изучающий нелинейную лазерную динамику, способен с легкостью создать высоко регулируемую лабораторную установку и провести сотни тысяч высокоточных измерений. Затем он может проанализировать эти данные на мощном компьютере. Но этот пример слишком далек от действительности, с которой сталкивается исторический социолог: как правило, ему недостает данных по многим аспектам изучаемой исторической системы и есть лишь фрагментарная приблизительная информация относительно других. Например, один из наиболее важных аспектов любого общества ? это количество его членов. Но даже информацию такого рода историкам обычно приходится реконструировать на основе предположений или догадок. Если именно эти две проблемы были причиной неудач предыдущих попыток, то некоторые недавние сдвиги в естествознании дают основание для надежды. Во-первых, в течение последних 20?30 лет физики и биологи начали совместное изучение сложных систем. Здесь можно упомянуть ряд подходов: нелинейная динамика, синергетика, сложные системы ( complexity ) и так далее. Ключевым элементом в разработке этих подходов было использование мощных компьютеров. Во-вторых, биологи, и, в частности, экологи, научились работать с короткими и «зашумленными» помехами наборами данных. И вновь компьютерные мощности дали возможность использовать методы, требующие больших вычислительных ресурсов, – такие как нелинейное приближение, бутстраппинг, и кросс-валидация. Обнадеживает и прогресс в социальных науках. Я имею ввиду распространение количественного подхода в истории, или Клиометрии (Williamson 1991). Сегодня множество исследователей занимается сбором количественных данных о различных аспектах исторического процесса, и многие базы данных уже доступны в электронной форме. Приведенные выше сведения наводят на мысль, что необходима новая попытка создать количественную теорию исторической социологии. Если даже мы достигнем лишь частичного успеха, потенциальная отдача будет настолько высока, что оправдает эту попытку. К тому же есть недавние примеры, когда применение моделирования и количественных методов в истории дало интересные результаты.
1.2 Проект исследования исторической динамики
Многие исторические процессы являются динамическими . Динамика – это наука о любых объектах, меняющихся с течением времени. Один из ее разделов занимается феноменологическим описанием поведения объекта – траекторией (эту дисциплину иногда называют кинематикой). Но основа динамики – это изучение механизмов, которые вызывают колебания и объясняют наблюдаемые траектории. Традиционный подход, доказавший свою состоятельность, состоит в том, что явление, как таковое, мысленно разбивается на взаимодействующие друг с другом части. Это – динамический системный подход, в котором целое явление представляется как система , состоящая из нескольких взаимодействующих элементов (или подсистем , так как каждый элемент может быть также представлен как система низшего уровня). В качестве иллюстрации рассмотрим проблему, поставленную в начале книги. Империя – динамический объект, так как его различные характеристики (например, протяженность управляемой территории и число подданных) изменяются во времени: империи растут и приходят в упадок. Различные объяснения имперской динамики базируются на различных аспектах жизнедеятельности империй. Например, мы можем интересоваться такими взаимодействующими процессами, как война и извлечение избыточного продукта (см. Tilly 1990). Тогда мы можем представить империю как систему, состоящую из таких крупных подсистем как крестьяне, правящая элита, армия, и, возможно, торговое сословие. Кроме того, империя управляет некоторой территорией и граничит с другими государствами (то есть имеется система высшего уровня, – или метасистема , –включающая империю, которую мы изучаем как подсистему). В динамическом системном подходе мы должны математически описать способ взаимодействия различных подсистем (и, возможно, воздействие на нашу систему других систем, входящих в метасистему). Это описание можно считать моделью системы, и мы можем использовать ряд методов, чтобы изучить динамику, предсказанную моделью, а затем проверить модель, сравнивая ее прогнозы с наблюдаемой динамикой. Концептуальное представление любого цельного явления в виде взаимодействующих подсистем всегда до некоторой степени искусственно. Эта искусственность сама по себе не может быть аргументом против любой модели системы. Все модели упрощают действительность. Модель может быть оценена лишь в сравнении с другими, учитывая, насколько точно она предсказывает реальные данные, насколько экономична и насколько ее предположения идут вразрез с действительностью. Необходимо помнить, что есть много примеров очень полезных моделей в естествознании, предположения которых, как известно, противоречили реальности. Фактически все модели по определению являются неверными, и это не должно быть аргументом против их использования. Математические модели имеют большое значение в изучении динамики, потому что динамические явления обычно характеризуются нелинейными обратными связями, часто действующими с различными запаздываниями во времени. Неформальные устные модели могут использоваться при прогнозировании в тех случаях, когда предполагается, что социальные механизмы действуют линейно и аддитивно (как в экстраполяции тенденции), но они могут дать неверный результат, когда мы имеем дело с нелинейной и инерционной системой. Вообще, нелинейные динамические системы обладают намного более широким спектром поведений, чем кажется на первый взгляд (например, см. Hanneman et al. 1995). Таким образом, формальный математический аппарат незаменим, когда надо строго связать набор предположений относительно системы с прогнозами ее динамического поведения.
1.2.1 Постановка задачи
В истории существует множество проблем, и так или иначе мы должны выбрать, какую из них исследовать. Я предполагаю сосредоточиться на территориальной динамике государств по следующим причинам: значительная часть истории посвящена территориальной экспансии одного государства против других, обычно связанной с войнами. Почему одни государства расширялись, а другие были неспособны к экспансии – это важный вопрос, судя, например, по количеству книг, написанных о возвышении и падении империй. Кроме того, пространственно-временные данные о территориальной динамике – возможно, один из лучших наборов количественных данных, имеющихся у исследователя. Например, в электронном атласе CENTENNIA (Reed 1996) зафиксирована непрерывная запись территориальных изменений в течение второго тысячелетия в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Наличие таких данных неоценимо для описанной в этой книге исследовательской программы, потому что дает первичный набор данных , с которым можно сравнивать прогнозы различных моделей. Динамический аспект государственной территории также является важным фактором. Как было показано в предыдущем разделе, динамические явления особенно трудны для изучения без формального математического аппарата. Таким образом, если мы хотим разработать математическую теорию для истории, мы должны выбрать те явления, где математические модели имеют самый большой потенциал отдачи. Территориальная динамика – это не вся история, а один из ее центральных аспектов. На это есть две причины. Во-первых, чтобы объяснить территориальную динамику, мы должны изучить разнообразные социальные механизмы, включая военные, политические, экономические и идеологические процессы. Таким образом, сосредотачиваясь на территориальных изменениях, мы не ограничиваемся военной и политической историей. Во-вторых, такие характеристики государства, как его внутренняя стабильность и богатство правящий элиты, являются самостоятельными важными переменными, объясняющими много других аспектов истории, например, развитие искусств, философии и науки.
1.2.2 В центре внимания аграрные государства
Существует много видов политий от общин охотников-собирателей до современных постиндустриальных государств. Если мы хотим добиться успеха, то необходимо учитывать конкретную специфику социально-экономической формации. Проблема с изучением индустриальных и постиндустриальных государств заключаются в том, что перемены происходят слишком быстро, а общества стали очень сложными (эту сложность можно измерить, например, количеством различных профессий). Более того, мы слишком близки к этим обществам, и нам тяжело объективно их исследовать. С другой стороны, главная трудность для ученых, изучающих общество охотников-собирателей – то, что надо полагаться прежде всего на археологические данные. Удобнее всего исследовать аграрные общества: на протяжении большей части их истории они изменялись достаточно медленно, и сохранились исторические хроники многих таких государств. Фактически, больше 95% письменной истории – это история аграрных обществ. Ограничивая тему этой книги, мы не будем рассматривать кочевые общества и торговые города-государства (однако, обе эти разновидности очень важны, и будут исследованы в будущем). Несмотря на эти ограничения, для нашего изучения остается огромная часть человеческой истории, простирающейся, в зависимости от региона, примерно от IV тысячелетия до н.э. до 1800 или 1900 года нашей эры. Регион, которому будет уделена большая часть внимания – Европа на протяжении 500–1900 годов; но мы рассмотрим и эпизоды из истории Китая. Предполагается, что математическая теория будет верна для всех аграрных государств, и наша цель в том, чтобы, в конечном счете, проверить ее прогнозы на других регионах мира.
1.2.3 Иерархическое моделирование
В моделировании динамических систем существует эвристическое «золотое правило» – не пытайтесь охватить в модели больше двух иерархических уровней. Модель, в которой нарушено это правило, пытается воспроизвести не только динамику системы, но и динамику входящих в нее субсистем. Моделирование индивидов и межгосударственной динамики также нарушило бы это правило (если речь не идет о простом вождестве). С практической точки зрения, даже мощные компьютеры не могут справиться с моделированием системы, включающей миллионы индивидов. Но намного важнее, что с концептуальной точки зрения очень трудно интерпретировать результаты такого многоуровневого моделирования. Практика показывает, что изучение многоуровневых систем нужно разделять на проблемы, соответствующие какому-либо уровню, а еще лучше ограничиться двумя уровнями (низший - содержит механизмы, на более высоком уровне находятся феномены). В исследовательской программе, описанной в этой книге, мы рассмотрим три класса моделей. В первом классе моделей взаимодействуют индивиды (или индивидуальные домашние хозяйства), определяя групповую динамику. Цель этих моделей в том, чтобы понять, как закономерности на уровне групп возникают в результате взаимодействий, основанных на индивидуальном поведении. Во втором классе мы пользуемся взаимодействиями на уровне групп, чтобы понять закономерности, возникающие на уровне политий. Наконец, третий класс моделей решает проблему взаимодействия на межгосударственном уровне. Основное внимание будет уделено второму классу моделей (группа – полития). Я понимаю, что это выглядит довольно абстрактно: взять хотя бы то, что я подразумеваю под группами? Обсуждение этой проблемы мы отложим до Главы 3. Я также не буду слишком догматично следовать правилу двух уровней. Когда оно начнет слишком ограничивать наши действия, нам придется его нарушить: главное – не делать этого без необходимости.
1.2.4 Математические аспекты
Самая трудная часть формирования теории – это выбор механизмов, которые будут моделироваться, выработка предположений относительно того, как различные подсистемы взаимодействуют, выбор форм зависимостей и оценка параметров. Когда эта работа сделана, получить модельные прогнозы несложно (не учитывая время, затраченное на создание компьютерных программ). Для более простых моделей решения могут быть получены аналитическим путем, но как только модель достигает уровня средней сложности, приходится использовать приближенные методы. Третий подход к решению проблемы в использовании агентного моделирования (Kohler 2000). Перечисленные пути получения модельных прогнозов не должны рассматриваться как строгие альтернативы. Напротив, зрелая теория использует все три подхода для взаимного усиления их действия. Агентное моделирование (АBS) , например, мощный инструмент исследования свойств общества, состоящего из личностей, относительно которых предполагается, что их способ поведения известен (переопределяя агенты, чтобы обозначать группы личностей или целые государства, мы можем также использовать этот подход для систем высшего уровня). Агентные модели легко расширяемы, к ним могут прибавляться различные стохастические факторы, и, в результате мы можем моделировать любые варианты. В принципе, возможно формировать теорию, используя только агентное моделирование, но практически акцент на применении этих моделей сужает возможности исследователя. Одно из ограничений в том, что существующие возможности вычислительной техники диктуют ограничения сложности агентного моделирования, но самое важное в том, что АBS-модели имеют концептуальные недостатки. В настоящее время нет единого языка для описания АBS-моделей, каждая специфическая модель остается непрозрачной для тех, кто не разбирается в том языке, на котором написана компьютерная программа. Небольшие различия в пользовании программой могут приводить к большим расхождениям в предсказанной динамике, и только в редких случаях специалисты, владеющие различными языками программирования, заботятся о том, чтобы перевести свою программу на другие языки (редкое исключение, см. Axelrod 1997). И, наконец, возможности ABS в то же время являются и их недостатком: слишком просто продолжать прибавлять компоненты к этим моделям, и очень скоро они становятся слишком сложными для понимания. Традиционный язык для моделирования динамических систем, основанный на дифференциальных (или разностных) уравнениях, имеет несколько преимуществ. Во-первых, этот язык стандартизирован, так что модель, записанная как система дифференциальных уравнений, проще для понимания, чем машинный код. Правда, применение традиционного языка моделирования предполагает, что человек, использующий модель, имеет опыт работы с такими уравнениями, но большинство социологов, да и биологов, к сожалению, не обладают подобным опытом. Однако можно надеяться, что уровень математической подготовки ученых, занятых в нефизических науках со временем возрастет, и, возможно, эта книга будет этому способствовать. Во-вторых, аналитические решения более доступны для простых или среднесложных моделей. Даже если у нас нет точного аналитического решения (что имеет место для большинства нелинейных моделей), мы можем сделать выводы относительно качественных аспектов долговременной динамики, предсказанной этими моделями. В-третьих, численные методы для решения дифференциальных моделей высоко стандартизированы. Таким образом, другие исследователи могут довольно легко проверить численные результаты авторов. Подводя итоги, можно сказать, что дифференциальные (и разностные) уравнения формируют чрезвычайно полезный общий язык для создания теории динамических объектов. Я не против использования АBS-моделей и считаю очень перспективным недавно предложенный подход «социологии снизу вверх» путем «выращивания» искусственных обществ ( Epstein and Axtell 1996) (потенциал этого подхода хорошо освещен в сборнике Kohler and Gumerman 1996). Скорее я предлагаю дополнить ABS -модели подходами, способными максимально извлекать суть из хаоса действительности. Оптимальный подход для развития теории использует все средства, от карандаша и бумаги до мощного компьютера.
1.3 Резюме
Суммируя изложенное в этой главе, я предлагаю следующую исследовательскую программу создания теории исторической динамики.
•Определим рассматриваемую проблему: это территориальная динамика аграрных государств. Главный вопрос: почему некоторые государства в некоторые периоды расширяются, а в другие периоды сокращаются или исчезают? Какие причинные механизмы лежат в основе возвышения и упадка империй?
•Выделим первичный набор данных: пространственно-временная запись территориальной динамики в пределах некоторой части мира и некоторого периода времени. Этот набор станет эмпирической базой для испытания различных теорий. Успех каждой теории измеряется тем, насколько ее прогнозы соответствуют количественным характеристикам, имеющимся в первичных данных.
•Идентифицируем набор гипотез. Каждая гипотеза предполагает специфический механизм, или комбинацию механизмов, чтобы объяснять территориальную экспансию или упадок государств. Многие из этих гипотез уже были предложены, другие могут быть созданы de novo . Список гипотез может и не быть исчерпывающим, но должен включать несколько гипотез, которые кажутся наиболее вероятными при существующем состоянии наших знаний. Необязательно, также, чтобы гипотезы были взаимоисключающими.
•Переводим все гипотезы из списка в математические модели. Как правило, каждая гипотеза будет оттранслирована в спектр моделей, использующих альтернативные предположения относительно функциональных форм и значений параметров.
•Идентифицируем вторичные данные. Они нужны каждой специфической гипотезе, и связанного с ней спектра моделей. Например, если гипотеза постулирует связь между приростом населения и крахом государства, то мы нуждаемся в данных относительно динамики популяции. Вторичные данные ложатся в основу вспомогательных тестов гипотез (в дополнение к тестам, базирующимся на первичных данных). Таким образом, прогнозы гипотезы, основанной на динамике популяции, должны соответствовать имеющимся данным о населении. С другой стороны, гипотеза, основанная на динамике легитимности, не обязана также предсказывать данные о населении; вместо этого ее прогнозы должны соответствовать временным колебаниям легитимности.
•Производим вычисления по модели, используя соответствующую технологию (то есть аналитический, численный или ABS-метод моделирования). Выбираем те особенности результатов, где имеется разногласие среди гипотез/моделей, и используем первичный набор данных, чтобы определить, какая гипотеза предсказывает эти данные лучше других. Принимаем во внимание способность каждой гипотезы предсказывать соответствующие вторичные данные, экономичность модели, в которую преобразована гипотеза, и другие сопутствующие детали (например, в случае, когда те же самые данные используются и для оценки параметров и для проверки модели). Делаем предварительный выбор в пользу модели (или моделей), которые лучше всего предсказывают различные особенности данных, пользуясь наименьшим числом свободных параметров.
•Повторяем процесс, подключая другие гипотезы и используя большее количество данных, которые могут применяться для тестирования различных моделей. Ясно, что это – идеализированный способ действия, который звучит почти наивно в своем позитивистском ключе. Маловероятно, что на практике эта процедура будет работать так, как описано выше. Однако имеет смысл установить высокую планку для достижения цели. Остальная часть книги представляет собой целенаправленную попытку следовать этой программе исследования. Как мы увидим, действительность навяжет нам ряд умеренных отступлений от этой программы. Все же, я думаю, что результаты окажутся достаточно поучительными, но судить предстоит читателям.
Глава 10
Заключение
10.1. Краткий обзор основных результатов
В главе 1 мы сформулировали научную программу исследования исторической динамики. Главные особенности предложенного подхода заключались в: (1) трансформации вербально сформулированных теорий в математические модели, (2) получении количественных прогнозов нао снове двух или большего числа альтернативных теорий/моделей и (3) эмпирической проверке с целью определить ту из теорий, которая предсказывает данные лучше всего. Этот общий подход хорошо работает в естествознании, но может ли он применяться к социальным и историческим вопросам? Я полагаю, что может, и я попытался показать, как последовательное применение этого метода может давать нетривиальные результаты в понимании территориальной динамики аграрных государств.
10.1.1. Групповая солидарность и метаэтнические пограничья
Возможно, самая новая теория, которую мы обсуждали в этой книге – это теория асабии, способности группы к коллективному действию (глава 3). Я предложил гипотезу о том, что асабия увеличивается на метаэтнических пограничьях и снижается в центральных областях больших государств. Я исследовал гипотезу с помощью простой аналитической модели, а затем посредством моделирования с учетом пространственной структуры, и определил условия повторения циклов возвышения и упадка империй (глава 4). Был разработан эмпирический аппарат для тестирования теории. Это оказалось нетривиальной задачей (которую еще нельзя считать полностью решенной), но вероятно, такие трудности естественны при выдвижении новых концепций и переводе необработанных эмпирических фактов в нормализованные данные (Розов 2000:25). Применяя этот аппарат к истории Европы в течение первого и второго тысячелетий (глава 5), я нашел, что прогнозы подтверждаются эмпирическими данными. Соответствие между теорией и данными не абсолютное, но это естественно, так как все научные теории в лучшем случае являются приближением к действительности. Кроме того, альтернативная теория, основанная на преимуществе геополитического положения, намного хуже предсказывает области происхождения больших государств («империй»); фактически, эти «предсказания» оказываются справедливыми не чаще, чем при случайном выборе. Я утверждаю, что результаты исследованния, которое началось с формулировки теории ассабии и прошло весь путь через создание моделей вплоть до эмпирической проверки, свидетельствуют о том, что общий подход к развитию теории исторической динамики может может работать в исторических приложениях и давать нетривиальные результаты. Заметим, что значение этого упражнения не зависит от того, будет ли теория асабии подтверждена в дальнейшем, или, в конечном счете, отклонена в пользу лучшего варианта. Важно то, что теперь, успешно пройдя проверку, теория устанавливает стандарт, который должен быть улучшен, так что ее отклонение обязательно приведет к дальнейшим усовершенствованиям. Каково бы ни было окончательное объяснение, установлено, что имеется связь между метаэтническими пограничьями («цивилизационными разломами») и последующим развитием агрессивных империй в этих областях.
10.1.2. Этническая ассимиляция
Мы применили наш подход и к двум другим теориям. Первая теория, кинетика религиозной и лингвистической ассимиляции (которую я назвал «этнокинетикой»), до сих пор разрабатывалась в основном на уровне вербальных утьверждений, без использования математических формулировок. Таким образом, я был вынужден строить теорию «с азов», обсуждая, какой из основных режимов роста дает разумную отправную точку для моделирования этнической ассимиляции. Эмпирические тесты во всех трех исследованных случаях (обращение в ислам, возвышение христианства и рост церкви мормонов) указывают, что автокаталитическая модель дает намного лучший прогноз, чем неинтерактивный и пороговый варианты. В частности, подбор автокаталитической модели к временной траектории обращения в одном случае дал замечательный показатель R 2 = 0.9998. Это не было результатом излишней подгонки, потому что модель очень проста и имеет только два свободных параметра, а набор данных достаточно велик и основан на сотнях биографий. Другими словами, высокая степень точности не ограничена физическими приложениями. Однако я должен снова подчеркнуть вывод, сделанный в предыдущем параграфе: имеет значение вовсе не абсолютное значение R 2 , но процесс последовательного улучшения теории. Пример с обращением в ислам хорошо иллюстрирует эту идею, потому что более детальное исследование наблюдаемой картины свидетельствует о систематическом расхождении между прогнозами модели и эмпирическими данными. Это позволило нам предложить альтернативную модель, которая объяснила эмпирическую закономерность (не увеличивая число параметров). Несмотря на это ободряющее начало, изучение этнокинетики только начинается. Ключевое значение имеют две проблемы. Во-первых, как характеризовать социальное пространство в пределах государства: где плотность связей между людьми высока и где имеются разрывы? (К счастью, изучение сетей социальных связей, кажется, привлекло интерес современных социологов, поэтому новые исследования могут оказаться весьма полезными для этого). Это важно, потому что процесс ассимиляции может быть остановлен разрывами в сетях. Возможно даже, что с обеих сторон разрыва образуются две альтернативные устойчивые структуры, как это случилось в Иране, где меньшинство населения так и не обратилось в ислам, сохраняя верность зороастризму. Вторая проблема – количественные оценки коэффициентов, типа r , относительной интенсивности ассимиляции. Так, оценка r для Ирана была почти вдвое больше, чем для Испании (таблица 6.1). Почему иранцы обращались в ислам вдвое быстрее испанцев? Кроме того, существуют случаи, когда процесс ассимиляции менял направление (например, германизация чехов в Империи Габсбургов в XVIII шла успешно, но в конце XIX века потерпела поражение). Короче говоря, необходима теория, которая давала бы прогнозы относительно числовых значений коэффициентов.
10.1.3. Структурно-демографическая теория
Последняя теория, с которой мы попытались пройти весь путь от вербального начала до эмпирических тестов – структурно-демографическая теория (глава 7). Эта теория уже была развита и тестрована Голдстоуном и другими авторами, что очень упростило мою задачу. Однако голдстоуновская версия теории рассматривает динамику населения как экзогенную переменную, в то время как мы исследовали гипотезу о наличии динамической связи между ростом населения и разрушением государства. Была предложена гипотеза о том, что политическая неустойчивость имеет отрицательное влияние на прирост населения. Преобразовав эту гипотезу в модели, я нашел, что они предсказывают для аграрных государств нерегулярные циклы продолжительностью в два-три столетия. Нерегулярность возникает (в простой модели) в результате переменных периодов, проходящих от краха государства до начала следующего структурно-демографического цикла (интерцикл). Эмпирический обзор имеющихся данных о долговременной динамике населения свидетельствует, что колебания с периодом в два-три столетия – скорее правило, чем исключение (глава 8). Кроме того, основываясь на предыдущей работе Чу и Ли, я анализировал набор данных, содержащий оценки динамики популяции и политической неустойчивости в Китае от 200 г. до н. э. до 1710 г. н.э. Результаты анализа подтверждают наличие эндогенной связи динамики населения и политической неустойчивости. Качественные обзоры, в том числе обзор Фишера для Западной Европы и мой обзор истории Франции и России подкрепляют эту точку зрения (теория также подтверждается работами Сергея Нефедова). Теория предсказывает более быстрые циклы для кочевых имперских конфедераций, с периодами около столетия. Хотя кочевые государства не являются основным объектом нашего исследования, краткое отступление в историю Центральной Азии XIII ? XVI веков (раздел 9.2.2) дает свидетельства такой динамики.
10.1.4. Геополитика
Одна теория, которую я не смог подвергнуть полному эмпирическому тесту – это теория геополитики (глава 2). Однако и здесь оказалось возможным существенное продвижение на основании преобразования вербальных формулировок теории в математические модели. Так, мы нашли, что механизмы, постулированные, например, Коллинзом – геополитические ресурсы, тыловые нагрузки и позиционное преимущество – ведут к динамике первого порядка . Другими словами, теория не объясняет возникновение продолжительных периодов упадка, которые были характерны для многих исторических империй. Эта теоретическая разработка иллюстрирует одно из преимуществ математических моделей перед вербальными. Последствия, которые могут выглядеть разумными при словесном описании проблемы, не обязательно подтверждаются, когда мы формализуем описание на языке динамических систем. Нелинейность и инерционность, воздействующие на исторические (физические, биологические) системы, требуют специализированного математического аппарата для установления причинной связи между предположениями и прогнозами. Одним, хотя и ограниченным, эмпирическим применением геополитической теории было тестирование влияния позиционного преимущества области на максимальный размер происходящего из этой области государства. Я не обнаружил статистической связи между этими переменными, сделав вывод, что окраинное расположение не дает постоянного геополитического преимущества. Это не свидетельствует, однако о том, что окраинное положение не может давать временного преимущества. Действительно, имеется много убедительных примеров государств, терпевших поражение, сражаясь на двух фронтах, например, Германия в двух мировых войнах. Однако эта идея требует строгой проверки. Мы должны избегать «анекдотических» подходов (т.е., аргументации, основанной на примерах). В конце концов, Пруссия в течение Семилетней войны также боролась на многих фронтах и все же одержала победу. Эмпирическая разработка геополитики – другая область, где необходимы дальнейшие исследования. Наиболее адекватным был бы объективный тест, который учитывал бы все военные взаимодействия в пределах определенной области и периода времени, так как это позволило бы избежать любого, сознательного или бессознательного, отбора эпизодов. Однако подбор и исследование серии характерных примеров была бы очень полезным шагом в этом направлении. Подобный пример, который я предлагал в главе 9, касался борьбы за Италию Франции и Испании в XVI веке.
10.2. Объединение различных механизмов в интегрированное целое
Хотя можно утверждать, что полезные результаты были получены во всех отдельно взятых теориях (кроме, возможно, геополитики), не полностью ясно, как разработать интегрирующий их подход. Однако наблюдение за тем, как в отдельных государствах могли взаимодействовать различные механизмы (глава 9), позволяет выдвинуть некоторые гипотезы, которые могут быть разработаны в будущем. Здесь я описываю мое сегодняшнее видение этой проблемы (с оговоркой, что это – формирование гипотез, так как все последующее – сюжет, который может измениться в свете новых моделей и данных). Один из наиболее полезных аспектов системно-динамического подхода заключается в том, что он вынуждает нас определить в каком временном масштабе может работать тот или иной механизм. Обсуждение проблемы временного масштаба было начато в разделе 8.1, и здесь я могу детализировать его в свете эмпирического развития в последующих разделах. Один «естественный» масштаб времени, уместный в исторической динамике – это человеческое поколение (два-три десятилетия). Это масштаб, в котором увеличивается и уменьшается население, обновляются политические элиты, передается и изменяется культура. Намного меньше временной масштаб действия «экологических» механизмов – сельскохозяйственный цикл, вспышки эпидемий и т.д. Масштаб, в котором работают асабия, этнокинетические и структурно-демографические механизмы намно больше, чем годы или даже поколения. Вековая волна имеет определенный период: примерно 2?3 столетия (в аграрных империях), или на порядок больше человеческого поколения. Такая большая, 10-кратная разница, означает, что поколенные циклы будут вложены в структурно-демографические циклы, и эти два вида циклов не будут сильно взаимодействовать (по крайней мере, это – рабочая гипотеза, которая должна быть проверена). Таким образом, любая неустойчивость в возрастной структуре, типа бэби-бума, должна происходить независимо от длительных вековых циклов. Другая динамика с более коротким периодом – циклы из двух поколений с периодом приблизительно 40?60 лет. Возможные примеры включают волны Кондратьева, циклы Истерлина, так называемые «длинные циклы» ( Goldstein 1988) и колебания «отцы-дети» в течение фаз децентрализации, отмеченные в главе 9. В этом отношении интересно отметить, что длинные временные ряды цен, типа изображенного на рисунке 7.7 имеют два доминирующих периода: около 300 лет (этот период соответствует структурно-демографическим колебаниям) и около 50 лет (этот период, возможно, отражает некий цикл в два поколения). Два цикла кажутся просто наложенными один на другой (хотя 50-летний цикл может иметь большую амплитуду в течение периода политической неустойчивости). Даже более короткие циклы, например, 11-летние колебания солнечной активности Чижевского могут накладываться на вершины более длинных. Так что реальнее думать о исторической динамике как о наборе циклов с различными периодами, наложенными друг на друга. Перейдем к рассмотрению долговременной динамики и, в частности, зависимости между вековыми волнами и скоростью ассимиляции или изменения асабии. Используя оценку параметра скорости для религиозного обращения (табл. 6.1), можно приблизительно подсчитать, что время, необходимое для увеличения доли обратившихся с 10% до 90% населения составляет от 150 до 300 лет. Другими словами, ассимиляция происходит примерно в том же временной масштабе, как и вековой цикл. Напротив, динамика асабии намного более длительна (обнаружение замедленного характера этого процесса было одним из наиболее интересных эмпирических результатов главы 5). Наблюдая за большими территориальными империями, имеющими в период расцвета площадь более 0.5 Mm 2 («великие державы»), мы можем заметить, что существование метаэтнических пограничий в областях их происхождения составляла от 3 до 10 столетий. Таким образом, одна вековая волна – это минимальный период инкубации асабии, и обычно прежде, чем рождается новое агрессивное государство/этния, проходит два или три таких периода. Временная протяженность для успешных империй столь же длительна. Фактически, мы можем измерять долговечность империи количеством прожитых ею вековых циклов. Этот масштаб является особенно подходящим, потому что заключительный крах империй обычно происходит в течение одного из структурно-демографических кризисов. Измеренная таким образом история «типичной» империи укладывается в два или три вековых цикла. Римская империя, например, имела три цикла: республика, принципат и доминат. Франция, как мы видели в разделе 9.1, до 1900 года прошла три цикла (Капетинги, Валуа и Бурбоны) и теперь находится на четвертом цикле. Франкская империя просуществовала два цикла (Меровинги и Каролинги), хотя можно было бы аргументировать позицию, что был и третий цикл – Оттонские и Салические императоры средневековой германской империи (долина нижнего Рейна была географическим ядром и каролингской, и Священной Римской империй, см. Barraclough 1998:118). Россия до 1900 года прошла два цикла: московский и имперский (Романовский) периоды. Китай имел ряд империй, с обычной продолжительностью в два вековых цикла: Восточная и Западная Хань, затем длительный период распада (интерцикл); Ранняя и Поздняя Тан, затем новый интерцикл; Сун и Южная Сун, сменившаяся периодом иноземного правления (монгольская династия Юань); и наконец Мин и Цин (хотя последняя династия так же может рассматриваться как иноземная). Я могу продолжать, но из этих примеров видно, что империи продолжительностью в один или в четыре вековых цикла встречается довольно редко. Один из европейских примеров недолговечных империй – Киевское Княжество, которое просуществовало лишь один цикл (с X до XII века). Таким образом, взаимодействие между вековыми циклами и механизмами асабии было ограничено периодами неустойчивости – по крайней мере, в первом приближении. Поэтому, я выдвигаю гипотезу, что великие империи разрушались комбинированным действием снижения асабии и фазы децентрализации векового цикла. Когда асабия еще высока, империя воссоздаст себя после смутного времени. Если асабия стала слишком малой, то период неустойчивости повлечет за собой окончательное падение. Поскольку ассимиляция и демографические процессы происходят примерно в том же масштабе времени, я выдвигаю гипотезу, что эти механизмы взаимодействуют более сложными способами. Основная проблема состоит в том, что фаза векового цикла может воздействовать на интенсивность ассимиляции и даже на ее направление. В течение фазы централизации, когда отношение элита/общее население благоприятно, элиты ядра империи будут открыты для вхождения периферийных кандидатов. Такая ситуация способствует появлению сильного ассимиляционного давления. Напротив, в течение фазы децентрализации, имперские элиты «закрываются» для пришельцев, стремящихся к улучшению своих позиций; в этих условиях новые претенденты не имеют другого выбора, кроме как формировать альтернативные сети власти и оспаривать установленный порядок. Эти «противо-сети» могут быть основаны на идентичности периферийных этний. Для отделения диссидентов от элиты ядра могут использоваться специфические символьные маркеры, основанные на религиозных, лингвистических или региональных различиях. Таким образом, социальные условия в течение фазы децентрализации фактически поощряют «обратную ассимиляцию», в процессе которой члены этнического ядра, живущие в периферийной области, испытывают давление в направлении ассимиляции к периферийной идентичности. В данный момент это – только гипотеза, но конечно, ее можно проверить опытным путем. Кроме того, существует эффект обратной связи между динамикой ассимиляции и структурно-демографическими механизмами (глава 6). Если процесс ассимиляции достиг значительных успехов, то вероятно, прежние специфические маркеры (религиозные или лингвистические) уже не будут служить базой для раскола элиты. Иначе под давлением фазы децентрализации элиты расколются по этническим границам, что может привести к бедственными последствиям для империи. Другая гипотеза состоит в том, что в течение смутного времени следует ожидать «сужения» профиля асабии. То есть, тогда как в хорошие времена члены элиты могут считать себя принадлежащими к общеимперской этнии, в плохие времена они могут возвращаться к их региональной идентичности. Наконец, имеется возможность присутствия других циклов, которые могут наслаиваться на вековые. В разделе 9.1.2 я кратко коснулся схемы двухпоколенных циклов политической неустойчивости, которые обычно следуют друг за другом в течение фаз децентрализации. Здесь может быть связь с волнам Кондратьева, которые имеют ту же продолжительность (40–60 лет). Например, Джошуа Голдстейн ( Goldstein 1988) утверждал, что волны Кондратьева воздействовали на военную динамику в Европе.
10.3. Расширение поля исследования
В начале этой книги я преднамеренно сузил поле исследования до динамики аграрных государств. Я полагаю, что такое сужение продуктивно особенно для начального периода исследования. Настало время, однако, обсудить то, что не было учтено. Важный класс, которого я коснулся только отчасти – это кочевые скотоводческие общества. Исследование этих обществ должно быть поставлено на повестку дня, особенно, потому что кочевые государства играли огромную роль в истории евразийских империй. Другой класс обществ, который я не рассматривал в этой книге – это талассократические государства типа классических Афин, средневековой Венеции или Голландии XVI ? XVII веков. Таким образом, мое внимание было обращено скорее на наземную, чем на морскую мощь, на теллурократию , скорее, чем на талассократию . Этот выбор был преднамеренным. Основные ресурсы теллурократии – это земля и люди (поэтому я акцентировал размер территории и динамику популяций). Я полагаю, что эти особенности делают теллурократию более доступной для анализа с помощью простых моделей. Заметим, что я избегал любых денежно-кредитных проблем (по крайней мере, в моделях), формулируя модели в терминах продуктов. К тому же, экономическая часть моделей довольно проста и учитывает лишь продовольственную продукцию. Очевидно, что такой упрощенный подход не будет работать при изучении морских держав. Мой акцент на владении землей заставляет меня в значительной степени оставить в стороне объемную литературу о циклах гегемонии ( Modelski and Thompson 1996), даже притом, что я нахожу эту литературу чрезвычайно интересной. Другое превосходное поле исследования, которого я коснулся лишь слегка – это теория мир-систем ( Wallerstein 1974, Chase - Dunn and Hall 1997), ведь государство, - главный предмет моего анализа. Этот акцент ведет к некоторой предвзятости, которую я с готовностью подтверждаю: к тенденции искать эндогенные причины возвышения и падения империй. Я согласен с идеей о том, что мы должны понять, как работают системы взаимодействующих государств. Наконец, может быть задан вопрос, какое отношение теории и результаты, обсуждающиеся в моей книге, могут иметь в современном мире. Как правило, я выдерживал наложенное мною (по причинам, объясненным в разделе 1.2.2) ограничение периода нашего исследования временем до 1900 года. Это не означает, однако, что я считаю выводы моделей и данных для аграрных обществ полностью неприложимыми по отношению к современным обществам. Очевидно, что мы не можем непосредственно применять некоторые модели (например, из главы 7) к западным промышленным государствам, так как прирост населения в них не ведет к голоду. Но с другой стороны, некоторые из идей, получившие развитие при изучении динамики элит в аграрных государствах, могут стать плодотворными гипотезами для исследования современных государств (см., например, Goldstone 2002). К примеру, перепроизводство элит может негативно влиять и на современные общества. Недавняя статья в журнале Экономист (14 ноября, 2002) сообщает, что пропорция англичан в возрасте 18?21 года, поступающих в высшие учебные заведения, более чем удвоилась в течение 1990-х годов (от 15 до 33%). Как было показано Голдстоуном, резкое увеличение числа людей с высшим образованием являетяс индикатором усиления внутриэлитной конкуренции. Приближается ли к кризису британское общество? Это – гипотеза, которая может быть проверена в будущих исследованиях. Другие теории также могут иметь отношение к современным проблемам. Оценивая растущую литературу по проблеме социального капитала, можно сделать вывод, что способность групп и обществ к эффективным сплоченным действиям представляет большой интерес для социологов и политологов. Использование геополитических аргументов позволило успешно предсказать кончину Советского Союза (Collins 1995). Динамика ассимиляции или, наоборот, этнического размежевания и мобилизации также являются ключевым элементом текущей международной политики (Moynihan 1993). Исследования в этих направлениях представляют чрезвычайный интерес. Однако теории и аналитические подходы должны быть в первую очередь проверены на историческом материале, и лишь в том случае, когда мы уверены в их эффективности, мы можем попробовать применить их к современным проблемам.
10.4. На пути к теоретической клиодинамике?
Если объединенный подход моделирования/эмпирической проверки моделей исторической динамики, предлагаемый в книге, способен стать плодотворной программой исследования, то было бы хорошо придумать для такой программы лучшее название, чем «историческая динамика». Я предлагаю назвать это направление клиодинамикой , по аналогии с клиометрией. Сначала термин клиометрия использовался для новой экономической истории в довольно уничижительном смысле (Williamson 1991), но теперь клиометрия – общепризнанное и зрелое направление в истории. Если мы понимаем клиометрию в общем смысле (как изучение любых, не только экономических, количественных данных в истории), тогда клиометрия – это чрезвычайно ценная дополнительная дисциплина в исследовании исторической динамики. Клиодинамика нуждается в клиометрии как в поставщике «сырья» ? эмпирических данных. Но я считаю, что и клиометрия нуждается в дисциплине, подобной клиодинамике, как в источнике теорий и моделей, направляющих эмпирические исследования.
. Поиск
Конференции
Международная научно-практическая конференция «Синергетическое управление социально-экономическим развитием»
28.03.2010-31.03.2010Читать далее
.3-я международная конференция по Математическому Моделированию Социально-Экономической динамики (MMSED-2010)
23.06.2010-25.06.2010Читать далее
. Проекты и презентации
•Центр математического моделирования и экспертного анализа ИПМ им. М.В.Келдыша РАН
•Инструментария для планирования и решения социально-экономических проблем регионального развития и инновационной деятельности
•Рыжов В.А. Методики привлечения, оценки разработок и механизм отбора технологий на условиях, нужных инвестору
подробнее
Институт прикладной математики им. М.В. Келдыша РАН, Сайт С.П.Курдюмова "Синергетика"
Сайт разработан при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект N° 07-03-12134-в
Подписаться на:
Комментарии (Atom)